Онъ сѣлъ на скамью, около рѣки, и подождалъ, пока пульсъ его забился ровнѣе.
-- Я глупецъ!-- пробормоталъ онъ.-- Почему ея красота такъ сильно волнуетъ меня? Я видѣлъ много красавицъ, женщинъ въ зенитѣ своей прелести, не то, что эта блѣдная, и замученная, хотя и героическая дѣвушка. Женщина, которая будетъ моей женой, красивѣе ея и болѣе строгой красоты. И однако какъ разъ когда я не долженъ интересоваться этой дѣвушкой, у меня напряженъ каждый нервъ, пульсъ бьется безумно. Я -- худшій изъ глупцовъ; вѣдь мнѣ не слѣдуетъ забывать того, что говорилъ старикъ д-ръ Соуть. Развѣ это значитъ беречь себя? развѣ такъ щадятъ свои силы? Волноваться изъ-за такого вздора, не умѣть глядѣть на хорошенькое личико, не сотрясаясь точно отъ землетрясенія!
Онъ припомнилъ книгу, лежавшую на его письменномъ столѣ, Шагреневую кожу -- эту повѣсть, имѣвшую для него неотразимое обаяніе, надъ страницами которой онъ просиживалъ не одну безсонную ночь. Какъ тщетны были усилія Валентина вести такую безстрастную жизнь, при которой масло въ лампѣ медленно горитъ! Но онъ надѣялся что будетъ разсудительнѣе злосчастнаго героя Бальзака. Онъ тоже задумалъ жить безъ всякихъ волненій. Жизнь милліонера и свѣтскаго человѣка можетъ быть чужда всякимъ сильнымъ чувствамъ. Онъ смотрѣлъ на будущій бракъ съ Эдитой какъ на мирную гавань. Онъ женится на женщинѣ, которую любитъ такъ долго, что не можетъ сомнѣваться въ этой любви, на женщинѣ, вѣрность которой испытана временемъ, въ постоянствѣ которой онъ не можетъ сомнѣваться, и годы потекутъ для него мирной чередой вплоть до сѣдыхъ волосъ и долѣе, съ ненарушимымъ покоемъ и достоинствомъ. Вѣдь его, какъ и Валентина, предостерегали отъ житейскихъ драмъ и страстей. Онъ долженъ жить, но не дѣйствовать и не страдать.
А между, тѣмъ, ради мимолетной прихоти, ради прелести задумчиваго личика, терпѣливой романической бѣдности, онъ допустилъ, чтобы кровь, переливалась огнемъ въ его жилахъ, а сердце бѣшено билось. Онъ стыдился своей непослѣдовательности и увидя извозчичью карету, запряженною доброй на видъ лошадью, проѣзжавшую подъ деревьями, кликнулъ его и спросилъ извозчика, довезетъ ли его лошадь до Финчли. Конечно, извозчикъ отвѣтилъ, что довезетъ, и черезъ минуту онъ быстро ѣхалъ, лѣтними сумерками по направленію на сѣверъ.
Онъ часто подумывалъ съѣздить въ это сѣверное предмѣстье на собственныхъ лошадяхъ, но ему до сихъ поръ казалось, что приближаться къ дому, гдѣ угасалъ м-ръ Чампіонъ, будетъ безтактностью, хотя умирающій былъ всегда съ нимъ на дружеской ногѣ со времени замужства Эдиты. Сегодня ему очень захотѣлось увидѣть женщину, съ которой онъ связалъ себя, и тревожное желаніе это побѣдило щекотливость.
Онъ поѣхалъ въ домъ, который наняла себѣ м-съ Чампіонъ... небольшую виллу съ хорошимъ садомъ. Былъ уже девятый часъ, когда онъ позвонилъ у двери, и лужайки и цвѣтники позолочены были солнечнымъ закатомъ. Онъ ожидалъ, что застанетъ Эдиту Чампіонъ за обѣдомъ, и рѣшилъ пообѣдать съ нею, можетъ быть, tête-à-tête, въ первый разъ въ жизни.
Но оказалось, что нечего было и думать объ обѣдѣ! Одинъ изъ лакеевъ, которыхъ онъ привыкъ видѣть въ Гертфордъ-стритѣ, пришелъ на звонокъ не спѣша, съ трубкой во рту, но поспѣшно спряталъ ее, увидя м-ра Гиллерсдона, и доложилъ ему, что м-съ Чампіонъ находится въ Кендаль-гаузѣ и что м-ру Чампіону очень плохо.
-- Хуже, чѣмъ обыкновенно?-- спросилъ Джерардъ.
-- Боюсь, что да, сэръ. М-съ Чампіонъ пріѣхала домой въ половинѣ восьмого, но за ней явился посланный въ то время, какъ она одѣвалась къ обѣду, и она успѣла только накинуть пальто и побѣжала черезъ дорогу, не надѣвъ даже шляпы.
-- Гдѣ тутъ Кендаль-гаузъ?