-- И вы думаете, что честная женщина -- женщина, дѣвическая жизнь которой прошла въ чистыхъ и святыхъ помыслахъ, идеаломъ которой служитъ Богоматерь -- вы думаете, что такая женщина можетъ пережить потерю своего добраго имени и быть все-таки счастливой?
-- Безъ сомнѣнія, если она получитъ соотвѣтственную награду -- преданнаго любовника, роскошную жизнь и обезпеченную старость. Терніемъ въ розахъ безчестія является не потеря чести, но страхъ нищеты. Женщины безъ имени, лежащія на шолковыхъ подушкахъ своихъ ланд о, трепещутъ при мысли, что окружающая ихъ роскошь можетъ быть такъ же скоротечна, какъ цвѣты въ саду, живущіе одинъ сезонъ -- и только. Повѣрьте мнѣ, любезный Гиллерсдонъ, мы даромъ тратимъ свое состраданіе, когда воображаемъ, что этихъ дамъ смущаетъ воспоминаніе о невинномъ дѣтствѣ, о приходской церкви, о воскресной школѣ, гдѣ онѣ учили деревенскихъ ребятишекъ, о родителяхъ съ разбитыми сердцами и огорченныхъ сестрахъ. Деньги, способы ихъ добыванія -- вотъ о чемъ думаютъ эти бабочки, когда мысли ихъ не заняты наслажденіями минуты. Умныя копятъ деньги или ухитряются выйти замужъ за богатыхъ людей. Глупыя -- не думаютъ о завтрашнемъ днѣ и кончаютъ дни въ грязи и нищетѣ. Но угрызенія совѣсти... сожалѣнія... разбитыя сердца...-- все это фантазіи, мой любезный Гиллерсдонъ, однѣ фантазіи!
Попутный извозчикъ отвезъ молодыхъ людей обратно въ городъ и, подъѣзжая къ Королевскимъ воротамъ, Джерардъ пригласилъ своего спутника отобѣдать съ нимъ. Въ словахъ Юстинна Джермина не было ничего новаго, но ихъ дешевый цинизмъ нравился Джерарду. Когда человѣкъ задумаетъ злое, ничто такъ ему не пріятно, какъ когда ему говорятъ, что это -- сущность жизни, что порокъ, соблазняющій его, есть общее достояніе людей, а потому не есть вовсе порокъ.
Они отобѣдали tête-à-tête въ зимнемъ саду, гдѣ теплый вѣтерокъ игралъ въ листьяхъ пальмъ и пахло розами. Обѣдъ былъ само совершенство, вина отборныя, и гость Гиллерсдона оказалъ имъ подобающую честь, между тѣмъ какъ самъ хозяинъ ѣлъ мало и пилъ только содовую воду.
-- Фортуна, которая благоволить къ вамъ во многихъ отношеніяхъ, не наградила васъ хорошимъ аппетитомъ,-- сказалъ Джерминъ, когда онъ вторично наложилъ себѣ на тарелку chaud-froid изъ овсянокъ.
-- Пища и питье такъ убійственно однообразны,-- отвѣчалъ Джерардъ.-- Я думаю, что мой chef -- артистъ, но его произведенія мнѣ надоѣдаютъ. Они разнообразны скорѣе по названію, нежели по существу. Всѣ его menus я знаю наизусть.
-- Вы владѣете милліонами всего лишь годъ съ небольшимъ и уже научились ихъ презирать. Поздравляю васъ!-- сказалъ Джерминъ.
-- Ахъ, вы забываете, что всѣмъ этимъ я пользовался раньше, хотя и въ чужихъ домахъ. Деньги врядъ ли могутъ доставить мнѣ что-либо неизвѣданное, какъ не могли доставить Соломону; а у меня нѣтъ Савской царицы, чтобы позавидовать моему великолѣпію. Никто не завидуетъ въ наше время милліонерамъ. Милліонеры слишкомъ обыкновенны. Они живутъ во всѣхъ улицахъ Майфера. Чтобы заслужить чью-нибудь зависть, надо имѣть билліонъ.
-- Вы начинаете считать себя бѣднякомъ?-- сказалъ Джерминъ съ веселымъ смѣхомъ надъ человѣческимъ безразсудствомъ.-- Какой-нибудь годъ тому назадъ вы собирались убить себя изъ-за денежныхъ затрудненій... неоплаченныхъ счетовъ портныхъ и сапожниковъ. Еще пройдетъ годъ... и вы зарядите тотъ же револьверъ, чтобы положить конецъ существованію, лишенному для васъ всякаго интереса. Соломонъ не былъ такимъ безумцемъ. Право, я думаю, что этотъ великій царь былъ просто величайшимъ шутникомъ, какого только исторія можетъ представить для созерцанія современныхъ мыслителей... Человѣкъ, который умѣлъ отлично философствовать о суетѣ мірской и вмѣстѣ съ тѣмъ пить до дна чашу наслажденій! Суета суетъ, говоритъ философъ, а глядь! невольничій рынокъ поставляетъ царю избраннѣйшихъ красавицъ. Суета суетъ, а глядь! корабли приходятъ въ гавань, нагруженные слоновой костью и пурпуромъ Тира и золотомъ Офира для царя. А постройка громаднаго храма на горѣ доставляетъ неизсякаемый интересъ и служитъ забавой Соломону во всей его славѣ... Я думаю, Гиллерсдонъ, что если бы я былъ такъ богатъ, какъ вы, то единственная вещь, по которой бы я сокрушался -- это, что деньги не могутъ вернуть мнѣ ни единаго мига былой славы. Мы можемъ подражать великолѣпному прошлому, но не можемъ воскресить его. Билліоны не вернутъ намъ его назадъ. Вся живописность и красота жизни опошлена дешевизной сообщеній. Изъ края въ край слышны все тѣ же грубые, пошлые голоса. Нѣмецкій и англійскій говоръ звучитъ въ ушахъ въ кроткой Тосканѣ; конки возятъ толпы лондонскихъ зѣвакъ по холмамъ Алжиріи; верблюды, нагруженные вульгарными существами изъ Лондона и Нью-Іорка, наводняютъ пустыню, гдѣ Исаія бродилъ подъ открытымъ небомъ. Гора, гдѣ поклонники Ваала ждали знаменія отъ своего бога, долина Іосафата стали такъ же банальны, какъ любой скверъ или паркъ. Романтическій духъ исчезъ съ нашей опошлившейся планеты и милліарды золотыхъ монетъ не вернутъ его больше ни на одинъ мигъ.
-- Я бы съ охотой оставилъ прошлое въ покоѣ, лишь бы быть счастливымъ въ настоящемъ. Вотъ въ чемъ затрудненіе.