До наступленія полуночи Джерардъ уже засѣдалъ за столомъ, накрытомъ для ужина, украшенномъ розами и азаліями, бѣлыми лиліями и другими цвѣтами, окруженный fine-fleur парижскаго demi monde. Какой ослѣпительный блескъ глазъ, брилліантовъ, туалетовъ, эксцентрическихъ, но изящныхъ, самыхъ новѣйшихъ цвѣтовъ, переливающихся какъ радуга; всѣ предавались веселью; наслажденіе жизнью било ключомъ, но не порокъ, ибо и порочные люди любятъ отдохнуть порою отъ порока и предаться исключительно забавѣ. Какой веселый смѣхъ! какія откровенныя шутки! замѣчанія, сказанныя невзначай, звучали при этой обстановкѣ, точно эпиграммы; шелъ легкій, но блестящій разговоръ о парижскихъ театрахъ, о драмахъ, неизвѣстно почему увѣнчанныхъ успѣхомъ, о блестящихъ комедіяхъ, провалившихся тоже неизвѣстно по какой причинѣ, объ интригахъ большого свѣта и полу-свѣта, о неоткрытыхъ преступленіяхъ, о грозящихъ разореніяхъ. Безпечные собесѣдники обсуждали все и произносили свои приговоры надо всѣмъ, начиная отъ династій и кончая дамскими портными и модистками.
Джерарду Гиллерсдону нравилось это легкое порханіе кельтическаго ума отъ одного предметахъ другому -- ума необузданнаго, но остроумнаго. Онъ искалъ развлеченій въ Лондонѣ, но находилъ ихъ скучными и несносными. Лэди, которыхъ онъ встрѣчалъ на холостыхъ пирушкахъ, до того старались быть лэди, что забывали быть занимательными. Прошли дни той красавицы mauvaise langue, восхищавшей своимъ остроуміемъ пэровъ, и британскія bon-mots котороі облетали всю образованную Европу, передразнивались въ Парижѣ и присвоивались въ Вѣнѣ.
Онъ искалъ дикой веселости, а находилъ только приличную скуку.
Здѣсь въ веселости не было недостатка, и смѣхъ его гостей заглушалъ даже голоса неаполитанскихъ пѣвцовъ и треньканье ихъ гитаръ.
Мало по-малу неаполитанцевъ загнали въ уголъ и заставили играть вальсъ, и всѣ присутствующіе пустились вальсировать. И Джерардъ сдѣлалъ два или три тура съ хорошенькой нѣмецкой дѣвушкой, съ бѣлоснѣжными щеками и невинными голубыми глазами, которая весь ужинъ только кротко улыбалась, и про которую говорили, что она разорила въ пухъ и прахъ одного изъ богатѣйшихъ франкфуртскихъ банкировъ.
Онъ не могъ позволить себѣ болѣе двухъ или трехъ туровъ вальса и долженъ былъ уйти на балконъ и перевести духъ, между тѣмъ какъ красивая Лотхенъ присоединилась къ своимъ пріятельницамъ и объявила имъ, что молодой кретинъ недолговѣченъ и скоро отправится вслѣдъ за Буланжё.
-- En attendant, онъ задалъ намъ отличный ужинъ,-- замѣтила одна дама, которую звали въ обществѣ madame la marquise, но во всѣхъ легальныхъ документахъ она значилась по-просту безъ затѣй: Жанета Фуа.-- Я надѣюсь, что онъ завѣщаетъ намъ денегъ на трауръ. Moi, je me trouve ravissante en noir!
Джерардъ отдыхалъ съ полчаса на балконѣ, въ то время какъ его гости, забывъ повидимому о хозяинѣ, предавались бѣшеному вальсу, который напоминалъ бѣсовскую пляску на проклятой горѣ. Съ губъ красавицъ срывались по временамъ злостныя замѣчанія, походившія на красную мышку, выскочившую изъ розоваго ротика хорошенькой вѣдьмы. Джерардъ наблюдалъ съ балкона этотъ пандемоніумъ, между тѣмъ какъ неаполитанцы лѣниво играли и даже дремали надъ гитарами. Да, это было похоже на шабашъ вѣдьмъ! Благодаря небу, въ этой пестрой толпѣ, среди блеска брилліантовъ и игры вѣеровъ, шелеста шолка и кружевъ не было ни одного видѣнія, которое бы напоминало ему отсутствующую любовь, Эстеръ, которую онъ такъ нѣжно любилъ и такъ бездушно покинулъ.
Онъ представлялъ ее себѣ въ садикѣ, надъ берегомъ рѣки, подъ англійскимъ мартовскимъ сѣрымъ и мрачнымъ небомъ.
Почему она не здѣсь, не съ нимъ?