-- Позвоните, пожалуйста, Джерминъ. Мой камердинеръ, конечно, еще не спитъ, да и другіе слуги тоже вѣроятно: у насъ вѣдь безпорядочный домъ. Я часто слышу, какъ они въ полночь крадутся наверхъ спать, въ то время какъ я спокойно сижу здѣсь. Черная лѣстница расположена въ этомъ концѣ дома.
-- Кстати о лѣстницахъ: вы не оставили Ларозу даже и вазы,-- замѣтилъ Джерминъ, надавливая пуговку электрическаго звонка.
-- Къ чему я буду оставлять ему что-либо? Онъ довольно заработалъ денегъ въ этомъ домѣ. Развѣ, вы думаете, мнѣ пріятно будетъ обрадовать его своей смертью?
-- Я думалъ, вы его любите.
-- Я никого не люблю передъ лицомъ смерти,-- отвѣчалъ Джерардъ запальчиво.-- Неужели, вы думаете, я могу любить людей, которые будутъ жить и радоваться, пожалуй, еще и въ будущемъ столѣтіи,-- а затѣмъ въ "Times" будетъ пропечатано въ отдѣлѣ некрологовъ, послѣ того какъ человѣкъ девяносто лѣтъ пилъ вино жизни: "Съ сожалѣніемъ извѣщаемъ о кончинѣ архидіакона такого-то на девяносто-первомъ году его жизни"!.. Сожалѣть о человѣкѣ, прожившемъ девяносто лѣтъ! И вы думаете, что я, осужденный умереть, не достигнувъ и тридцати лѣтъ, могу сердечно относиться къ моимъ долговѣчнымъ ближнимъ! Съ какой стати одному человѣку отпущено такъ много, а другому такъ мало?
-- Отчего одинъ человѣкъ -- батракъ землепашецъ, получающій пятнадцать шиллинговъ заработной платы въ недѣлю, между тѣмъ какъ у васъ -- два милліона?
-- Деньги! деньги -- ничто! Жизнь -- единственная драгоцѣнная вещь! Смерть -- единственная страшная вещь.
-- Вѣрно; но я сомнѣваюсь, чтобы девяностолѣтній человѣкъ меньше боялся смерти, чѣмъ вы.
-- О! но онъ уже отжилъ! онъ долженъ это знать. Машина отработала и перестаетъ дѣйствовать отъ того, что обветшала. Она не разрушается внезапно отъ того, что въ самомъ матеріалѣ есть изъянъ. Я сознаюсь: ужасна мысль, что жизни долженъ наступить конецъ... когда-либо; что Ego, такое сильное, обособленное, живучее и всепоглощающее, должно исчезнуть въ невѣдомой тьмѣ; но умереть молодымъ, умереть прежде, чѣмъ появились морщины на лицѣ и сѣдые волосы,-- умереть, когда жизнь такъ еще свѣжа и хороша,-- это тяжко! Я почти ненавижу своего отца, когда подумаю, сколькими золотыми годами онъ переживетъ меня, и будетъ наслаждаться богатствомъ, которое принадлежитъ мнѣ. Они, быть можетъ, сдѣлаютъ его епископомъ,-- кто знаетъ? Богатый человѣкъ всегда долженъ быть силой въ церкви. Мой отецъ будетъ великолѣпнымъ епископомъ. Онъ проживетъ такъ же долго, какъ Мартинъ Рутъ, доживетъ до двадцатаго столѣтія, богатый, важный, добродушный, счастливый... тогда какъ я буду прахомъ! О! подумайте, какъ тяжко такое различіе! Подумайте о Шелли, обратившемся въ прахъ подъ плитой римскаго кладбища, и о другѣ Шелли, прожившемъ слишкомъ шестьдесятъ лѣтъ послѣ него и положенномъ на покой уже тогда, когда испилъ чашу жизни до дна и утомился, возлѣ того, кто потухъ, какъ падучая звѣзда.
Джерминъ положилъ руку ему на плечо мягко, но повелительно проговоривъ: