Онъ оставилъ Уиллоби-Крешентъ и отправился въ скучнѣйшее изъ всѣхъ жилищъ для горемыкъ... въ гостинницу. Здѣсь, послѣ поспѣшнаго и безвкуснаго обѣда,-- онъ еще ничего не ѣлъ съ девяти часовъ утра,-- онъ придвинулъ къ себѣ лампу и раскрылъ рукопись миссисъ Картеръ.
Было около полуночи: въ домѣ все было тихо, прислуга разбрелась по своимъ коморкамъ и отдыхала; во всемъ отелѣ не спалъ одинъ дежурный ночной сторожъ. М-ръ Стенденъ не боялся, что чтеніе его будетъ прервано,-- чтеніе, по всей вѣроятности, довольно мучительное.
Исповѣдь миссисъ Картеръ.
Я пишу эти строки съ сознаніемъ, что моя бѣдственная жизнь быстро подходитъ къ концу,-- пишу съ мыслью и опасеніемъ смерти, носящейся надо мной; пишу потому, что сознаю своимъ долгомъ оставить послѣ себя правдивую и искреннюю исповѣдь моего преступленія; хотя бы даже, поступая такимъ образомъ, я рисковала навлечь горе и стыдъ на ту, ради которой я совершила свое преступленіе и которую люблю и жалѣю больше жизни.
Я вѣрю, что для ея спокойствія въ здѣшней и въ будущей жизни лучше, чтобы истина обнаружилась. Первое страданіе будетъ легче второго... для нея лучше, чтобы ея проступокъ обнаружился, пока его возможно искупить, пока жива еще его жертва, чѣмъ позднѣе, когда жизнь его можетъ быть укорочена ея преступленіемъ и искупленіе станетъ невозможнымъ. Она скажетъ, быть можетъ, что единственнымъ наслѣдіемъ, завѣщаннымъ ей матерью, были позоръ и горе; но пусть она знаетъ, что послѣднія думы матери были полны нѣжности къ ней и что даже настоящая исповѣдь вызвана главнымъ образомъ желаніемъ успокоенія для ея души, этимъ единственнымъ желаніемъ ея несчастной матери.
Когда я впервые пріѣхала въ Перріамъ-Плэсъ, чтобы ухаживать за сэромъ Обри Перріамомъ, то перемѣна въ моей жизни была такъ велика, что я думала, что для меня начинается новая жизнь. Изъ глубочайшей нищеты, изъ самой жалкой обстановки, отъ непрерывной борьбы изъ-за куска хлѣба, отъ жизни, настоящія лишенія которой омрачались тѣнью будущаго, которое могло принести еще худшія испытанія, я вдругъ увидѣла себя окруженной комфортомъ и удобствами, роскошью, давно уже для меня незнакомою; всѣ мои потребности удовлетворялись безъ труда и безъ заботы съ моей стороны. Всѣмъ этимъ я была обязана лэди Перріамъ, моей благодѣтельницѣ, которая видѣла меня въ несчастій и состраданіе которой было возбуждено моей страшной нищетой... лэди Перріамъ, которая не знала, что предметъ ея состраданія ея несчастная мать!
Все, чего отъ меня требовали, взамѣнъ этого новаго и неожиданнаго счастія, было неусыпное попеченіе о больномъ. Это я добросовѣстно выполняла. Я могу смѣло сказать, что въ первый годъ моего пребыванія въ Перріамѣ, я ни на минуту не упускала изъ виду своихъ обязанностей. Я чувствовала къ своему паціенту сожалѣніе, переходившее почти въ привязанность. Онъ былъ безпокоенъ, капризенъ; ночи мои зачастую проходили безъ сна; дни были полны заботы, но бѣдственное положеніе его вызывало мое состраданіе и наукой моей жизни стало облегчать ему бремя его тягостнаго существованія.
У лэди Перріамъ родился сынъ, мой внукъ, и рожденіе его было новой для меня радостью. Самой драгоцѣнной наградой для меня было позволеніе побыть у колыбели ребенка, подержать его на рукахъ. Но этимъ счастіемъ я пользовалась лишь изрѣдка, съ разрѣшенія няньки.
Радость, испытанная мною при рожденіи этого дорогого дитяти, не была себялюбивой радостью. Я радовалась ради той, которая была для меня дороже всего, ради дочери, которой я не смѣла открыться, боясь, что она съ презрѣніемъ и ужасомъ отвернется отъ меня.
"Теперь", говорила я самой себѣ, "моя Сильвія будетъ счастлива. Если жизнь ея была до сихъ поръ безцѣльной и скучной въ этомъ мрачномъ, молчаливомъ, старомъ домѣ, управляемомъ мужемъ, за-живо умершимъ, то теперь все перемѣнится. Первенецъ-сынъ наполнитъ пустоту ея сердца, поглотитъ всѣ ея мысли, всѣ ея заботы, станетъ средоточіемъ всѣхъ ея надеждъ и радостей. Вотъ на что я надѣялась и во что вѣрила, и въ продолженіи нѣкотораго времени казалось, что надежды мои оправдаются. Пока новизна скрашивала появленіе ребенка, Сильвія была счастлива; но даже въ это время я видѣла съ глубокимъ горемъ, что радость, которую доставлялъ ей новорожденный сынъ, была скорѣе удовольствіемъ имѣть новую игрушку, чѣмъ глубокое материнское чувство. Мало-по-малу ей надоѣло его общество; она стала жаловаться, что онъ безпокоенъ, потеряла всякій интересъ къ нему и все болѣе и болѣе предоставляла его попеченіямъ няньки. Тогда я начала сокрушаться о моемъ бѣдномъ дитяти, ибо увидѣла, что единственное вліяніе, которое могло бы облагородить ея характеръ, сгладить его природные недостатки -- пропало. Я вспоминала свою собственную замужнюю жизнь и ея преступный конецъ. Припоминала, какъ недостатокъ материнской любви заставилъ меня покинуть малютку дочь... и утратить навѣки право на ея любовь и уваженіе.