При этомъ ей вспомнилось красивое, пожилое лицо м-съ Стенденъ, съ ея спокойнымъ выраженіемъ, ясными, блестящими глазами и съ сохранившеюся свѣжестью щекъ.
-- "Не время разрушаетъ красоту, а заботы, подумала она; избави меня Богъ отъ такой жизни, какая выпала на долю моей матери". Она все подслушала. Любопытство ея было возбуждено поведеніемъ отца, и она приняла мѣры, чтобы узнать причину его волненія. Она слышала все до послѣдняго слова, такъ какъ двери неплотно затворялись въ этомъ старомъ домѣ, и голоса доносились до нея такъ же явственно, какъ если бы она находилась въ одной комнатѣ съ разговаривающими. Пораженная ужасомъ, съ болью въ сердцѣ, выслушала она разсказъ о позорѣ своей матери, о безчестіи отца, и хотя почувствовала трепетное состраданіе къ слабой грѣшницѣ, но всего болѣе ей стало жаль самое себя. Вѣдь по ихъ винѣ она была лишена всѣхъ правъ, принадлежавшихъ ей по рожденію. Для нея результатомъ ошибокъ ея родителей была молодость, полная лишеній. Они начали жизнь свою въ довольствѣ, и по собственной преступной волѣ свернули съ этого мирнаго пути на тернистыя тропинки, гдѣ шипы и иглы изранили ея невинное тѣло. Они воспользовались краткимъ мигомъ счастья, и сорвали цвѣты наслажденій въ юдоли грѣха; между тѣмъ какъ ей выпалъ тяжелый путь искупленія. Она начала жизнь, подавленная тяжестью ихъ преступленій.
Мать смотрѣла на нее съ сокрушеннымъ взоромъ. Своими потухшими глазами она пожирала ея юную красоту; выраженіе глубокой любви мелькало въ каждомъ взглядѣ ея, между тѣмъ какъ страхъ сковывалъ эти дрожащія губы. Никогда еще грѣшница не чувствовала такъ сильно всей тяжести своего грѣха. Цѣлые годы раскаянія и печали показались ей ничтожными въ сравненіи съ этою минутой. Бѣглая женя смотрѣла на покинутое ею дитя, и страдала за свою вину такъ же мучительно, какъ если бы все это было только наканунѣ.
-- Какъ могла я покинуть ее, раздумывала она: не все-ли равно, что Джемсъ былъ жестокъ и несправедливъ во мнѣ, а тотъ клялся мнѣ въ любви; вѣдь у меня оставался ребенокъ! Я должна была бы искать опоры въ этомъ утѣшеніи, и поставить его священной преградой между своей слабостью и соблазномъ.
-- Вы говорили, что сильно проголодались, сказалъ м-ръ Керью: такъ и принимались бы поскорѣе за ужинъ. Вѣдь уже поздно.
Она, повидимому, и не замѣтила, что передъ нею поставлена пища, глаза ея слѣдили за Сильвіей и болѣе ничего не видали, или быть можетъ она мысленно погрузилась въ прошлое, которое являлось фантастическимъ фономъ для этой живой картины. Она пробормотала извиненіе, и начала ѣсть, сначала медленно, разсѣянно, потомъ съ страшною жадностью. Курица, довольно общипанная, такъ какъ уже подавалась къ двумъ обѣдамъ м-ра Керью, пришлась ей по вкусу. Холодный картофель, сало, домашній хлѣбъ были роскошью для того, кому изобиліе было давно неизвѣстно. Она ѣла, какъ человѣкъ знакомый съ голодомъ. Искреннія сожалѣнія, клятвы въ раскаяніи, не пробудили состраданія въ м-рѣ Керью, но положительный голодъ тронулъ даже его черствое сердце. Въ отдаленныя, полу-забытыя времена онъ любилъ эту женщину -- конечно, не съ самоотверженною, всепоглощающею преданностью, но ровно настолько, насколько былъ способенъ къ этому чувству -- и въ немъ проснулась жалость при видѣ ея безпомощности.
Онъ открылъ шкафъ и досталъ изъ него бутылку клерета -- самаго простого -- въ пятнадцать пенсовъ бутылка -- налилъ въ рюмку и подалъ ей. Это было первымъ знакомъ вниманія, которое онъ ей оказывалъ, и она взглянула на него съ униженной благодарностью: такъ смотритъ собака, которую хозяинъ избилъ за ея проказы, и потомъ снова приласкалъ.
-- Какъ вы добры, Джемсъ, прошептала она, отпивъ немного этого незатѣйливаго напитка: я не пила вина съ тѣхъ поръ, какъ была въ больницѣ.
-- Въ больницѣ!-- по какой причинѣ?
-- Меня сбилъ съ ногъ кэбъ, и оказался переломъ руки. Меня препроводили въ казенную больницу, гдѣ я пробыла шесть недѣль. Это было для меня самымъ счастливымъ временемъ -- послѣ возвращенія моего изъ Германіи.