-- А если вам не удастся...
-- Если мне не удастся, я переменю имя и сделаюсь странствующим портретным живописцем. Но я не думаю, чтобы дед мой, Морис, намерен был вечно жить. Он должен же оставить свои деньги кому-нибудь, и какое бы завещание ни сделал он -- а он, наверно, делал уже полдюжины завещаний -- можно надеяться, что он разорвет последнее за полчаса до смерти и умрет, пока будет думать, как написать другое.
Молодой человек говорил так небрежно, как будто об удлэндском имении не стоило и рассуждать. Он имел привычку говорить равнодушно обо всем, и довольно было трудно разобрать его настоящие чувства -- так искусно были они скрыты под этой поверхностной наружностью.
-- У вас был прежде страшный соперник в привязанности вашего деда, -- сказал Монктон.
-- Какой соперник?
-- Друг юности Мориса де-Креспиньи, Джордж Ванделер Вэн.
Лицо Ланцелота Дэррелля помрачнело при этом имени. Родные де-Креспиньи имели привычку считать отца Элинор хитрым врагом, против которого все отчаянные меры должны были быть позволительны.
-- Мой дед, наверно, никогда не сделал бы сумасбродства оставить свои деньги этому моту, -- сказал Дэррелль.
Элинор сидела у открытого окна, наклонившись над своей работой во время этого разговора, но она торопливо встала, когда Ланцелот Дэррелль заговорил о ее отце. Она была готова выйти с ним на бой, если бы было нужно. Она была готова сбросить свое ложное имя и объявить себя дочерью Джорджа Вэна, если бы его осмелились оскорбить. Всякий стыд, всякое унижение, наброшенные на него, она хотела разделить.
Но прежде чем она успела поддаться этой внезапной вспышке, заговорил Джордж Монктон и рассердившаяся девушка подождала, что он скажет.