Ни Лора, ни Элинор не пришли в энтузиазм от картины Рафаэля, которая, по мнению девушек, представляла какой-то угловатый и не совсем приятный тип женской красоты, но Ланцелот Дэррелль вступил с хозяином в художественное рассуждение, продолжавшееся до тех пор, пока седой буфетчик нотариуса, толстый и исполненный достоинства человек, служивший еще отцу Джильберта Монктона, не доложил, что завтрак подан. Говорили, что этот буфетчик знал лучше историю своего господина, чем самые короткие друзья Джильберта.
Было около трех часов, когда кончился завтрак и все общество отправилось предпринять нашествие на Уд-лэндс. Ланцелот Дэррелль вел под руку мать, а обе девушки шли позади с нотариусом.
-- Вы, кажется, никогда не видали мистера де-Креспиньи, мисс Винсент? -- сказал Джильберт Монктон, когда они вышли из железной калитки на узкую тропинку, извивавшуюся по лесу.
-- Никогда! Но я очень желаю его видеть.
-- Почему это?
Элинор колебалась. Она вечно должна была вспоминать свое присвоенное имя и ложь, которой она покорилась, из уважения к гордости своей сестры. К счастью, нотариус не дождался ответа на свой вопрос.
-- Морис де-Креспиньи странный старик, -- сказал он, -- очень странный. Я иногда думаю, что Ланцелот Дэррелль обманется в ожидании и его тетки также.
-- Обманется в ожидании!
-- Да, я очень сомневаюсь, чтобы эти старые девы или их племянник, получили богатство Мориса де-Креспиньи.
-- Но кому же он его оставит?