-- Пожалуйста, Бурдон, оставьте трагические выходки, -- возразил Ланцелот с видимым неудовольствием.
Тщеславие было одним из сильнейших пороков художника, и его корчило при напоминании о возможном на него влиянии какого-нибудь низшего существа, тем более женщины.
-- Не первый день, -- продолжал он, -- знаком я с мистрис Монктон и мне хорошо известно, что она умнейшая и образованнейшая женщина. Я совсем не нуждался, чтобы вы мне это повторяли. Что касается до счетов, то у нас с нею быть их не может, не она стоит на моей дороге.
-- Отчего же вы не хотите сказать вашему преданнейшему другу, как имя той женщины, которая должна стоять па вашей дороге? -- проговорил Бурдон самым вкрадчивым тоном.
-- А оттого, что это сведение не принесет ни малейшей пользы моему преданнейшему другу, -- отвечал Ланцелот холодно, -- если моему преданнейшему другу угодно помогать мне, то, надеюсь, он заранее уверен, что ему будет заплачено по заслугам.
-- Еще бы! -- воскликнул француз с видом простодушия, -- вы непременно наградите меня за все услуги, если они увенчаются успехом и, главное, за внушение, которое прежде всего подало вам мысль...
-- Внушение, которое побудило меня...
-- Тише, любезный друг, в этих делах даже деревья в лесу имеют уши.
-- Да, Бурдон, -- продолжал Ланцелот с горечью, -- я имею полные причины благодарить и вознаградить вас. С первой встречи с вами до настоящей минуты вы оказывали мне благороднейшие услуги.
Бурдон засмеялся насмешливым, язвительным смехом, что-то адское звучало в этом хохоте.