-- Пойдемте в гостиную, Лора. Я все вам расскажу, только, пожалуйста, не говорите так громко.
Монктон вошел в гостиную, за ним Лора и Элинор. Заботливо затворил он дверь и сел у камина.
-- Пять раз подкладывала я угольев в камин, -- воскликнула Лора, -- но, кажется, все уголья в мире не могли бы меня сохранить от дрожи и ужаса, мне все казалось, что кто-то выходит из-за двери и заглядывает мне через плечо. Если б не было тут Ская, так я, кажется, с ума бы сошла. Что же такое случилось?
-- Случилось... -- начал было Монктон, но Лора не дала ему договорить.
-- О! Не говорите, ради Бога не говорите! Лучше я не буду знать. Я наперед знаю, что вы хотите мне сказать! Лучше всего будет, Элинор, если вы ночь проведете со мною, если не хотите, чтоб я с ума сошла к завтрашнему дню. Неудивительно после этого, что мне все казалось, будто вся комната наполнена привидениями!
-- Полно-те дурачиться, Лора! -- сказал Монктон с нетерпением. -- Вы спрашиваете, что случилось, ну я и скажу вам, что просто мистер де-Кресниньи умер.
-- Да, я догадывалась, что гак, именно по вашему виду и голосу: вы так торжественно начали. Но ведь это ужасно! Не то именно, что он умер, вы сами знаете -- я мало его знала, да и когда видела его, так он всегда или дремал или ворчал -- нет, а то ужасно, что вообще люди умирают, мне все чудится тогда, что покойники входят в комнату ко мне ночью и заглядывают в зеркало через мое плечо, когда я волосы убираю себе на ночь, вот как это бывает в немецких романах.
-- Лора!
-- О, ради Бога не сердитесь на меня! -- воскликнула мисс Мэсон сквозь слезы -- Разумеется, тому легко презирать этот суеверный страх, кому даны крепкие нервы. Ведь я и сама была бы рада если б Бог сотворил меня мужчиной, или нотариусом, или кем-нибудь в этом роде, так, чтобы я не была нервозна. Поймите, я совсем не суеверна -- о! Я совсем не такой ребенок, я совсем не верю в привидения и не боюсь их, но мне так страшно!
Досада, выразившаяся па лице Монктона, уступила место жалости к этому бедному, слабому ребенку, он должен сказать, что человек, которого он позволял ей называть своим женихом, теперь известен ему как недостойный мошенник! Теперь известен! Нет! Он только оправдывался перед своей совестью, потому что давно, с самого начала это было ему известно и он допустил, что это бедное дитя полюбило Ланцелота Дэррелля! Разрушились ее надежды, погибли и его надежды, и в своем эгоистическом сокрушении он чувствовал сострадание к этой бедной, беспомощной девушке.