-- Слышали вы, что-нибудь о завещании мистера де-Креспиньи, Джеффриз? -- спросила она, после минутного Молчания.
-- Сказать по правде, у нас в людской, четверть часа тому назад, был булочник Бэнкс из Удлэндса, он говорил, будто бы мистер Дэррелль получил все имение старого барина, как движимое, так и недвижимое -- за исключением пожизненного дохода двум дев... двум мисс де-Креспиньи, а так как они во всем до крайности скупы, то никто не жалеет, что имение досталось не им. Чего прикажете, хересу или медку?
Элинор машинально взяла одну из своих рюмок и держала ее, пока старик -- уже не той ловкой и проворной рукой, как при жизни отца Джильберта Монктона, налил ей вина. Потом он снял со стола суповую чашку.
-- Да, -- продолжал он, -- Бэнкс из Гэзльуда говорит, что мистеру Дэрреллю досталось все состояние. Он слышал об этом от горничной мистрис Дэррелль. Кроме того, мистрис Дэррелль, по возвращении из Удлэндса, сама сообщила всей прислуге это известие и была вне себя от радости, по словам горничной. Мистер же Дэррелль, напротив, был бледен как смерть, при всеобщей радости, никому не нашелся сказать ни слова, а говорил только с тем иностранным господином, с которым он так дружен.
Элинор обратила мало внимания на все эти подробности. Главный вопрос исключительно занимал ее: отчаянная игра Ланцелота ему удалась, победа оставалась за ним. Выйдя из-за стола, мистрис Монктон отправилась в свою комнату, потом собственными руками вытащила из ста-, ринной кладовой чемодан и стала укладывать в него самые простые из своих платьев и других принадлежностей туалета.
"Завтра утром я уеду из Толльдэля, -- говорила она себе, -- по крайней мере я докажу мистеру Монктону, что не желаю пользоваться выгодами моего брака. Я уеду отсюда и снова буду прокладывать себе путь в жизни. Ричард был прав, моя мечта о мести, конечно, была безумной мечтой, и я наконец начинаю думать, что так должно и быть: по всему видно, что низким людям следует иметь успех в этом свете, а нам остается только довольствоваться тем, что мы присутствуем при этом и видим их торжество".
Элинор не могла без горечи вспомнить о внезапном отъезде Лоры. Она не могла быть побуждаема теми же причинами, под влиянием которых находился Джильберт Монктон. Почему же она рассталась с нею, не сказав ей ни слова на прощанье? Почему? И этому ее горю опять-таки был причиною Ланцелот Дэррелль, как причиною и всех других ее страданий. Ревность, в отношении к нему, внушала Лоре предубеждение против друга.
На следующий день рано утром Элинор уехала из Толльдэльского Приората. Она отправилась на станцию Уиндзора в кабриолете, исключительно предоставленном в распоряжение ее и Доры. Она взяла с собой только один чемодан, письменный прибор и несессер.
-- Я еду одна, Мэртон, -- сказала она горничной, взятой Монктоном собственно для нее, -- Вы хорошо знаете, что я давно привыкла обходиться без прислуги, притом я не полагаю, чтобы вам было удобно жить там, куда я еду.
-- Но вы, конечно, едете ненадолго, сударыня? -- спросила девушка.