-- Еще сама не знаю, я ничего не могу сказать вам наверняка. Я писала к мистеру Монктону, -- поспешно отвечала Элинор.
При бледном свете раннего весеннего утра мистрис Монктон оставила дом, в котором мало счастливых минут ей выпало на долю. Она обернулась назад и взглянула на величественный старинный дом со вздохом сожаления. Как могла бы она быть счастлива в этих стенах, поросших плющом! Каким счастьем могла бы она наслаждаться со своим мужем и Лорой, не будь одного препятствия, одной гибельной преграды -- Ланцелота Дэррелля! Она подумала, чем бы могла быть ее жизнь, если бы торжественный обет, данный ею, не побуждал ее беспрерывно стремиться к его исполнению. Любовь доброго мужа, ласки и привязанность милой девушки, уважение всех ее окружающих -- все принадлежало ей, не будь только Ланцелота Дэррелля.
Она бросила еще один взгляд на старый дом, его красные стены виднелись сквозь обнаженные ветви дубов. Она могла еще видеть окно той комнаты, в которой она проводила время. Эту комнату Монктон нарочно отделал для нее. В ней висели богатые темно-малиновые занавеси и стояла статуэтка, им самим выбранная, которая белела при красноватом отблеске огня в камине. Элинор смотрела на все эти предметы и с сожалением расставалась с ними, но гордость ее удовлетворялась мыслью, что она покидает роскошный свой дом и все его удобства для жизни бедной, н одиночестве и лишениях.
"Пусть муж мой по крайней мере увидит, что я не выходила за него для его прекрасного дома, для лошадей и экипажей, -- думала она, следя взором за последними трубами, исчезавшими за деревьями, -- Как низко бы он пи думал обо мне, на это я не дам ему права".
Было еще очень рано, когда Элинор прибыла в Лондон. Она решила не ехать к синьоре: ей пришлось бы тогда рассказать доброй учительнице музыки все, что произошло, без всякого сомнения ей весьма было бы трудно убедить своего старого друга и доказать, что она поступила хорошо.
-- Синьора, пожалуй, станет настаивать на том, чтобы я возвратилась в Толльдэль и старалась оправдать себя в глазах Джильберта Монктона, -- думала Элинор, -- Нет, я никогда не унижу себя перед ним. Он оскорбил меня напрасно и последствия этого незаслуженного оскорбления пусть падут на его же собственную голову.
Как видно, природа молодой женщины была еще так же необузданна, как и в ее детстве, когда бросившись на колени в маленькой комнатке, в Париже, она поклялась отомстить убийце своего отца. Она еще не научилась смирению. Казалось, она еще не была проникнута возвышенным учением Евангелия, не умела переносить незаслуженное оскорбление с терпением и покорностью. Ее письмо к Джильберту Монктону было очень коротко.
"Джильберт, -- писала она, -- вы жестоко и несправедливо обвинили меня, ноя твердо уверена, что рано или поздно настанет тот день, когда вы узнаете, как неосновательны ваши подозрения! Каждое слово, сказанное мною в доме мистера де-Креспиньи в ночь его смерти, исполнено правдой. Я нахожусь в совершенном бессилии доказать ее и не могу равнодушно присутствовать при торжестве Ланцелота Дэррелля. Тайна утраченного завещания для меня непостижима, но я утверждаю еще раз, что это завещание было в моих руках за пять минут до моей встречи с вами в саду. Если когда-нибудь эта бумага найдется, с ней откроется и моя невиновность. В этом отношении я полагаю всю мою надежду на вас, но оставаться в вашем доме я решительно не могу, пока вы считаете меня тем низким созданием, которым я действительно была бы, если бы ложно обвинила Ланцелота Дэррелля.
В Толльдэля возвращусь только тогда, когда невиновность моя будет доказана. Не опасайтесь, чтобы я наложила пятно на ваше илш. Я буду жить своим трудом, как делала это прежде".
"Элинор Монктон"