Голуби ворковали, курицы кудахтали где-то за этим домом; лошадь заржала, когда фаэтон остановился, и три собаки, одна очень большая, а две очень маленькие, выбежали на луг и свирепо залаяли на фаэтон.
Элинор не могла удержаться, чтобы не подумать, как хорош был низенький с белыми стенами, покрытый плющом неправильный коттедж, хотя это был Гэзльуд.
Пока собаки громко лаяли, молодая девушка, вся в белом и голубом, выбежала с балкона к калитке.
Это была молодая девушка очень тоненькая и грациозная, цвет лица ее был белее подснежника, а развевающиеся волосы были самого бледного льняного цвета.
-- Молчать, Юлий Цезарь! -- молчать, Марк-Антоний! -- кричала она собакам, которые подбежали к ней и начали прыгать почти выше ее головы, -- молчать ты, злой, Юлий Цезарь, или ты опять отправишься в свою конуру. Так-то ты ведешь себя, когда я с таким трудом выпросила тебе свободу? Пожалуйста, не бойтесь мисс Винсент, -- прибавила молодая девушка, отворяя калитку и с умоляющим видом смотря на Элинор. -- Они только шумят. Они ни за что вас не тронут и скоро полюбят вас, когда узнают. Как я давно жду вас, мистер Монктон! Должно быть, поезд шел очень медленно сегодня.
-- Поезд шел, как обыкновенно, ни медленнее, ни скорее, -- сказал нотариус со спокойной улыбкой, высаживая Элинор из фаэтона.
Он оставил лошадей груму и пошел по лугу с двумя девушками. Собаки перестали лаять по одному его слову, хотя обратили весьма мало внимания на просьбы мисс Мэсон. Они, по-видимому, его знали и привыкли его слушаться.
-- День казался ужасно долог, -- сказала молодая девушка, -- я думала, что поезд непременно опоздал.
-- И, разумеется, вы не подумали взглянуть па ваши часы, мисс Мэсон, -- сказал нотариус, указывая на множество безделушек, висевших на голубом поясе молодой девушки.
-- Какая польза глядеть на часы, когда они не ходят? -- сказала мисс Мэсон. -- Солнце давно уже стало закатываться, но солнце изменчиво, на него положиться нельзя. Мистрис Дэррелль уехала к кому-то близ Удлэндса.