-- Гдѣ вы намѣрены хранить ихъ?-- спросилъ Дерроль.-- Если мужъ вашъ увидитъ ихъ, онъ, конечно, подниметъ шумъ. Постарайтесь, чтобы они не попадались ему на глаза.
-- Еще бы,-- проговорила Шико.-- Смотрите.
Она отстегнула широкій воротъ своей кашемировой блузы, надѣла ожерелье, застегнула воротъ. Брильянты были спрятаны.
-- Буду носить ожерелье это день и ночь, пока не рѣшу,-- оставлю ли его у себя или нѣтъ,-- сказала она.-- Куда пойду я, туда пойдутъ и брильянты -- никто не увидитъ ихъ, никто не украдетъ ихъ у меня, пока я жива. Что съ вами?-- спросила она, пораженная судорогой, исказившей лицо Дерроля.
-- Ничего, спазма.
-- Мнѣ показалось, что съ вами дѣлается припадокъ.
-- Я дѣйствительно не хорошо себя почувствовалъ. Это -- моя старая болѣзнь.
-- А, я такъ и подумала. Выпейте-ка водки.
Хотя Шико въ разговорѣ съ Дерролемъ не придавала, повидимому, особой цѣны подарку мистера Лемуэля, онъ все-таки произвелъ на нее сильнѣйшее впечатлѣніе. Возвратившись изъ театра въ этотъ достопамятный вечеръ, она сѣла на полъ въ своей спальнѣ, взяла въ руки зеркало и любовалась своимъ отраженіемъ и обвивавшей ея горло брильянтовой ниткой; она во всѣ стороны поворачивала свою лебединую шею и думала о томъ -- какая новая, прелестная жизнь откроется передъ ней, благодаря богатству Іосифа Лемуэля; жизнь, полная кутежей, удовольствій, роскошныхъ туалетовъ, эпикурейскихъ обѣдовъ, вечеровъ, продолжающихся до утра, и совершенной праздности. Она даже подумала о всѣхъ знаменитыхъ парижскихъ ресторанахъ, въ которыхъ желала бы пообѣдать; объ этихъ волшебныхъ дворцахъ на бульварахъ, гдѣ все огни, позолота, пунцовый бархатъ. Увы! она знала ихъ только снаружи, эти дома, въ которыхъ порокъ чувствуетъ себя свободнѣе, чѣмъ добродѣтель, и гдѣ одна котлета въ папильоткѣ стоитъ дороже, чѣмъ семейный обѣдъ бѣдняка. Она оглянула жалкую комнату, съ ея почернѣвшимъ потолкомъ и выцвѣтшими обоями, на которыхъ, отъ сырости, появились безобразныя пятна; поглядѣла на несчастныя занавѣски, на туалетъ, отдѣланный грязной кисеей и рваными кружевами, на потертый коверъ. Какъ все это было плачевно! Они съ мужемъ однажды отправились осматривать домъ парижской куртизанки, умершей въ зенитѣ своей карьеры. Она помнила съ какимъ, почти -- благоговѣйнымъ чувствомъ окружавшая ее толпа зѣвакъ любовалась изящными атласными драпировками будуара и гостиной, фарфоромъ, гобеленами, старинными кружевами, картинами, блиставшими, подобно драгоцѣннымъ камнямъ, на обтянутыхъ атласомъ стѣнахъ. Порокъ, въ подобной обстановкѣ, становился почти добродѣтелью.
Въ столовой красовался портретъ отшедшей богини -- медальонъ, обдѣланный въ бархатную рамку, тисненую золотомъ. Шико хорошо помнила, какъ она удивилась, не найдя никакой красоты въ этомъ, столь прославленномъ, лицѣ. То было небольшое, продолговатое личико, съ сѣрыми глазами, не поддающимся описанію носомъ и широкимъ ртомъ. Умное выраженіе и привѣтливая улыбка составляли всю прелесть знаменитой красавицы. Косметики и Вортъ сдѣлали остальное. Правда, умершая куртизанка была одна изъ самыхъ умныхъ женщинъ Франціи. Этому обстоятельству Шико не придала значенія.