Пресса очень горячо отнеслась къ дѣлу Шико. Наиболѣе популярныя изъ ежедневныхъ газетъ страшно негодовали на всѣхъ къ этому дѣлу прикосновенныхъ. Онѣ бранили судью, объявляю, что докторъ -- дуракъ, не жалѣли мрачныхъ намековъ насчетъ домохозяйки, называли свидѣтелей клятвопреступииками; но самыя рѣзкія свои обличенія онѣ берегли для полиціи.
Страшное убійство совершено въ самомъ центрѣ Лондона, среди мирно спавшихъ людей, въ домѣ, въ которомъ почти каждая комната была занята; и убійцу выпустили, и ни одинъ лучъ свѣта еще не пронизалъ тьмы, окружавшей эту тайну. Мужъ жертвы, одного поведенія котораго болѣе чѣмъ достаточно, чтобы произнести надъ нимъ приговоръ, негодяй этотъ бродитъ себѣ на свободѣ по лицу земли, подобно современному Каину, но безъ клейма на лбу, по которому могли бы его узнавать его сограждане. Можетъ бытъ, въ эту самую минуту онъ посѣщаетъ наши таверны, обѣдаетъ въ нашихъ ресторанахъ, заражаетъ воздухъ нашихъ театровъ или даже осмѣливается переступить священный порогъ церкви! Гдѣ же полиція? Чѣмъ она занята, что до сихъ поръ не розыскала этого негодяя? Агенты ея должны узнать его съ перваго взгляда, даже и безъ Каинова клейма. Неужели не существуетъ фотографическихъ карточекъ чудовища, красиваго, судя по описаніямъ, и несомнѣнно, тщеславнаго? Цѣлые вороха писемъ получались въ редакціи "Утренняго крикуна", причемъ каждый корреспондентъ предлагалъ свою особенную, оригинальную методу для поимки убійцы.
Какъ оно ни странно, но Джэкъ Шико, не смотря на свою красивую наружность, не гнался за тѣмъ, чтобы видѣть свое изображеніе, сдѣланное солнцемъ. Какъ бы то ни было, никакого портрета его, ни большого, ни маленькаго, ни хорошаго, ни плохого не оказалось въ улицѣ Сибберъ, куда, естественно, обратилась за изображеніемъ его полиція. Мистеръ Дерроль, бывшій во все продолженіе слѣдствія сговорчивымъ, не будучи навязчивымъ, описалъ имъ, на словахъ, своего недавняго сожителя; но никакое словесное описаніе никогда еще не вызывало въ воображеніи слушателей живого человѣческаго образа, и сыщики удалились изъ улицы Сибберъ, унося съ собой представленіе о личности, настолько-же похожей на Джэка Шико, насколько Джэкъ Шико походилъ на китайскаго императора. За этимъ воображаемымъ Шико полиція усердно гонялась по всѣмъ худшимъ кварталамъ Лондона и часто воображала, что еще немного и она поймаетъ его. Полицейскіе выслѣживали его по трактирамъ, тавернамъ, ѣздили за нимъ на пароходахъ; по желѣзнымъ дорогамъ, и всегда убѣждались, что это -- не Джэкъ Шико.
Тяжело было людямъ, работавшимъ такъ добросовѣстно, выносить нападенія "Утренняго крикуна"!
Несомнѣнно, что показаній, накопившихся противъ отсутствующаго мужа, было достаточно, чтобы свить веревку, на которой бы его повѣсить.
Письмо Джорджа Джерарда въ "Times" съ описаніемъ кинжала, найденнаго въ ящикѣ съ красками, обратило на себя вниманіе знаменитаго доктора, вправлявшаго сломанную ногу Шико, и этотъ джентльменъ тотчасъ-же отправился въ улицу Сибберъ съ цѣлью произвести осмотръ раны. Нѣсколько позже онъ увидалъ кинжалъ, находившійся, вмѣстѣ съ прочими вещами отсутствующаго, въ рукахъ полиціи. Онъ на другой-же день написалъ въ "Times" и подтвердилъ заявленіе Джерарда. Подобная рана могла быть нанесена такимъ именно кинжаломъ, и едва-ли какимъ-либо другимъ ножемъ или кинжаломъ изъ извѣстныхъ цивилизованному міру. Тонкое, гибкое лезвее было непохоже на леввее всѣхъ другихъ кинжаловъ, когда-либо видѣнныхъ докторомъ, а рана соотвѣтствовала формѣ лезвея.
Авторы передовыхъ статей, помѣщаемыхъ въ популярныхъ газетахъ, ухватились за эту мысль. Они описывали всю сцену такъ живо, какъ если бы видѣли ее въ какомъ-то магическомъ снѣ. Они распространялись о красотѣ жены, они чуть не плакали, говоря о ея невоздержности. Мужа они рисовали самыми мрачными красками; въ ихъ описаніяхъ онъ являлся человѣкомъ, отжирѣвшимъ на жениныхъ заработкахъ, жалкимъ существомъ, лѣнивцемъ, пьяницей, такъ какъ не было никакого сомнѣнія, что онъ своимъ примѣромъ научилъ красавицу пить. Яркими красками рисовали они сцену убійства, позднее возвращеніе мужа изъ логовищъ порока, упреки жены, весьма естественный съ ея стороны взрывъ ревности, обмѣнъ рѣзкихъ выраженій. Мужъ, доведенный пьянствомъ до чисто-животнаго состоянія, взбѣшенный заслуженными имъ упреками жены, схватываетъ кинжалъ со стола, на который бросилъ его послѣ получасовой работы, и погружаетъ лезвее въ грудь жены. Авторъ передовой статьи, казалось, все это видѣлъ, какъ на картинѣ. Публика читала его измышленія, и въ теченіи трехъ недѣль, на всѣхъ перекресткахъ, на крышахъ омнибусовъ только и рѣчи было, что о преступленіи Джэка Шико и о тупости полиціи, не умѣвшей розыскать его.
На другой день, послѣ похоронъ Шико, между восемью и девятью часами вечера, какой-то пожилой человѣкъ посѣтилъ нѣкоего мистера Мош е, торговавшаго брильянтами, хотя и въ скромныхъ размѣрахъ, и жившаго въ одной изъ улицъ близъ Брунсвикскаго сквера. Посѣтитель былъ очень прилично одѣтъ въ длинное пальто; его сѣдая борода такъ роскошно разрослась, что совсѣмъ скрывала нижнюю часть его лица.
Подъ его мягкой пуховой шляпой надѣта была черная бархатная шапочка, изъ-подъ которой не выглядывало ни признака волосъ, изъ чего можно было заключить, что назначеніе шапочки -- скрывать обнаженный черепъ, которому она служитъ покрышкой. Изъ-подъ шапочки, низко надвинутой на самый лобъ, выглядывали растрепанныя, сѣдыя брови, нависшія надъ выпуклыми глазами. Мистеръ Мош е вышелъ изъ столовой, откуда вырвался вслѣдъ за нимъ аппетитный запахъ рыбы, жареной въ чистѣйшемъ оливковомъ маслѣ, и сопровождалъ его подобно кадильному дыму; онъ нашелъ незнакомца, ожидавшаго его въ первой комнатѣ, изображавшей на-половину гостиную, на-половину кабинетъ.
Торговецъ брильянтами зналъ толкъ и въ людяхъ; онъ съ перваго же взгляда понялъ, что посѣтитель его скорѣй принадлежитъ къ соколиной, чѣмъ къ голубиной породѣ.