Сиделка оттащила больную от майора и снова уложила ее в постель; несчастная и не думала сопротивляться. Волосы ее растрепались и висели, наполовину скрывая бледное безумное лицо.
Майор отстранил доктора и занял его место так спокойно, как будто был другом или родным больной.
-- Добрейшая миссис Арнольд, милая миссис Арнольд! -- произнес он нежно. -- Вы не должны тревожиться!
-- О, этот страшный голос! -- воскликнула больная и заметалась на пуховых подушках. -- Этот проклятый голос, который говорил мне так много страшных слов...
-- Слушайте, моя дорогая, -- перебил ее Варней, -- вам не следует говорить о голосах и ломать вашу бедную усталую головушку над различными фантазиями; нужно постараться успокоиться и терпеливо выслушать ваших друзей! Я пришел с поручением от сэра Руперта Лисля.
-- Сэра Руперта Лисля... сэра Руперта Лисля! -- повторяла Рахиль, продолжая метаться. -- Единственный сын... единственный сын!
-- Это надоест хоть кому! -- воскликнула сиделка, обратившись к майору. -- Разве это не утомительно? Такой она была всю эту ночь -- скучной, как арифметика.
Должно быть, Рахиль Арнольд расслышала последние слова своей сиделки и перенеслась в своих видениях в то далекое время, когда она с другими молодыми девушками училась в школе, потому что вдруг начала считать диким и резким голосом:
-- Семью пять -- тридцать пять, семью пять... Руперт Лисль... я кладу семь... кладу сэра Руперта Лисля... я носила его... я носила его, хотя руки мои нередко уставали... ведь он был моим единственным малышом... единственным малышом!..
-- Ах! Бедняжка, бедняжка! -- проговорил майор со вздохом сострадания. -- Грустное зрелище! Доктор Люмкинс, мне бы хотелось побеседовать с вами у меня в кабинете! Эта сцена невольно взволновала меня... Эта молодая девушка, сиделка миссис Арнольд... -- спросил он, зорко всматриваясь в помощницу кухарки. -- Она была ее сиделкой все время болезни?