I.
Люси.
Одлей-Кортъ расположенъ въ котловинѣ, богатой роскошными лугами и драгоцѣннымъ старымъ лѣсомъ; вы приближаетесь къ нему по безконечной аллеѣ вѣковыхъ липъ, окаймленной по обѣимъ сторонами зелеными пастбищами, изъ-за высокихъ изгородей которыхъ вопросительно смотрѣли на васъ коровы, вѣроятно дивясь, какъ это вы туда попали, потому что мѣстность лежала въ сторонѣ отъ дороги, и если вы не направлялись въ Одлей-Кортъ, вамъ рѣшительно незачѣмъ было туда заглядывать.
Въ концѣ аллеи были старинныя готическія ворота и башня съ глупыми старыми часами объ одной стрѣлкѣ, которая какъ-то судорожно перескакивала съ одного часа на другой и потому всегда впадала въ крайности. Чрезъ эти ворота входили прямо въ сады Одлей-Корта.
Предъ вами развертывалась бархатная лужайка, съ разбросанными тамъ, и сямъ купами рододендровъ, которые нигдѣ въ околодкѣ не росли такъ роскошно. Направо былъ огородъ, прудъ съ рыбою и фруктовый садъ, обнесенный сухимъ рвомъ и развалинами стѣны, мѣстами разсѣвшейся болѣе въ ширину, чѣмъ въ вышину и совершенно поросшей прозрачнымъ какъ кружево плющемъ, желтымъ очиткомъ и мрачнымъ мхомъ. Налѣво шла широкая песчаная дорожка, по которой давно-давно, когда еще Одлей-Кортъ былъ монастыремъ, прогуливались монахини, и тянулась длинная стѣна, покрытая живой шпалерой и осѣненная величавыми дубами; она окружала домъ и садъ и замыкала видъ на окрестность.
Домъ расположенъ былъ покоемъ противъ воротъ. Онъ былъ очень неправильно построенъ и очень старъ, такъ что казалось, вотъ-вотъ сейчасъ развалится. Окна были всевозможныхъ величинъ: одни съ массивными каменными перекладинами и съ богатыми, но немытыми стеклами; другія -- закрытыя сквозными рѣшетчатыми ставнями, стучавшими при малѣйшимъ вѣтеркѣ; третьи, наконецъ, казались только вчера вставленными; мѣстами возвышались высокія трубы, столпившіяся въ кучку, дряхлыя отъ лѣтъ и долгой службы; онѣ, казалось, только и держались плющемъ, взобравшимся къ нимъ вверхъ по стѣнамъ и крышѣ. Главная дверь была какъ-то прижата въ уголокъ банши, въ одномъ изъ выступающихъ угловъ зданія; можно было подумать, что она прячется отъ опасныхъ посѣтителей, хочетъ остаться незамѣченной, а между тѣмъ дверь была великолѣпная -- благородная дверь изъ стараго дуба, усаженная гвоздями съ четырехъ-угольными головками и дотого толстая, что при ударѣ молоточкомъ издавала только глухой звукъ, и посѣтитель, боясь, что его не услышатъ, всегда принужденъ былъ хвататься за колокольчикъ, болтавшійся около нея и весь схороненный въ плющѣ.
Дивный былъ это уголокъ -- уголокъ, который никто безъ восторга не могъ видѣть; такъ и хотѣлось покончить свои разсчеты съ жизнью и поселиться здѣсь, кончить свои дни, вглядываясь въ холодную глубь и слѣдя за пузырьками на поверхности пруда отъ всплеска карпа или язя. Казалось, что это было избранное убѣжище мира, наложившаго свою всесмягчающую руку на каждое дерево, на каждый цвѣтокъ, на прудъ, на уединенныя дорожки, на темныя комнаты стараго дома, на глубокія амбразуры оконъ, на улыбающіеся луга и величавыя аллеи, словомъ, на все, даже до колодца за садомъ, холоднаго и спрятавшагося въ тѣни, какъ все въ этомъ заброшенномъ уголкѣ, съ лѣнивымъ воротомъ, забывшимъ свою обязанность и съ давно перегнившей веревкой.
Это было почтенное, старинное жилище какъ снаружи, такъ и внутри; въ домѣ можно было положительно заблудиться; ни одна комната въ немъ не походила на другую и какъ-то не ладила съ своими сосѣдками. Ясно было, что домъ этотъ не выстроился по плану одного смертнаго; это было произведеніе великаго, стараго зодчаго -- времени, которое иной годъ пристраивало, другой годъ разрушало по комнаткѣ; сламывало печь временъ Плантагенетовъ и отстраивало новую во вкусѣ Тюдоровъ; сносило стѣнку въ саксонскомъ стилѣ и замѣняло ее норманской аркой; проламывало цѣлый рядъ узкихъ, высокихъ оконъ во вкусѣ временъ королевы Анны; соединяло банкетный залъ временъ Георга І-го съ трапезной, помнящей Вильгельма-Завоевателя, и такимъ образомъ успѣло въ теченіе одицадцати вѣковъ нагромоздить зданіе, которому подобнаго не нашлось бы во всемъ графствѣ Эссексъ. Конечно, въ немъ не обошлось и безъ потаенныхъ комнатъ; маленькая дочь настоящаго владѣльца, сэра Майкля-Одлей, совершенно случайно открыла одну изъ нихъ. Одна половица въ ея дѣтской издавала глухой звукъ всякій разъ, какъ ей случалось прыгать на ней; осмотрѣвъ полъ, нашли, что половица подымалась, а подъ нею была лѣстница въ потаенную каморку между поломъ верхняго и потолкомъ нижняго этажа. Эта каморка была такъ мала, что въ ней можно было только ползать на четверенькахъ; въ ней стоялъ старинный рѣзной комодъ, набитый ризами и другими священными одеждами, вѣрно запрятанными въ тѣ жестокія времена, когда служить у себя на дому обѣдню или укрыть священника было достаточно, чтобы поплатиться жизнью.
Широкій ровъ давно пересохъ и поросъ травою, а вѣтви фруктовыхъ деревъ, наклонявшіяся къ землѣ подъ тяжестью плодовъ, бросали фантастическую тѣнь на его зеленый склонъ. За этимъ рвомъ, какъ я уже сказалъ, былъ прудъ съ рыбою во всю длину сада, а вдоль пруда шла аллея старинныхъ липъ. Сквозь ихъ густую листву не проникали даже лучи солнца, и любопытный глазъ напрасно пытался бы увидѣть что нибудь въ ихъ темной тѣни; нельзя было бы вообразить лучшаго мѣста для тайныхъ сборищъ или свиданій; казалось, оно было нарочно создано для заговорщиковъ и любовниковъ, а между тѣмъ оно лежало въ какихъ нибудь двадцати шагахъ отъ дома.
Эта темная аллея упиралась въ густой кустарникъ; сквозь переплетшіяся вѣтви котораго едва виднѣлся старый колодезь, о которомъ я уже говорилъ. Онъ, безъ сомнѣнія, отслужилъ свою службу, и, можетъ быть, въ былыя времена молодыя монахини своими бѣленькими ручками доставали изъ него студеную воду; но теперь онъ былъ заброшенъ, и врядъ ли кто нибудь въ Одлей-Кортѣ зналъ, была ли въ немъ вода или онъ уже давно пересохъ. Но какъ ни было соблазнительно уединеніе этой липовой аллеи, я очень сомнѣваюсь, чтобы она теперь служила для какихъ либо романтическихъ цѣлей. Сэръ Майкль-Одлей нерѣдко приходилъ сюда съ своей собакой и хорошенькой молодой женой подышать вечерней прохладой и выкурить сигару; но черезъ какія нибудь десять минутъ однообразный шелестъ липъ и неподвижный прудъ, покрытый широкими листами кувшинчика, и безконечная аллея съ развалившимся колодцемъ на концѣ надоѣдали баронету и его прелестной спутницѣ, и они возвращались въ свѣтлую бѣлую гостиную, гдѣ миледи принималась разыгрывать дивныя мелодіи Бетховена или Мендельсона, а супругъ ея засыпалъ въ своихъ креслахъ.