Сэру Майклю-Одлей было пятьдесятъ шесть лѣтъ, и еще не прошло и году послѣ его второй женитьбы. Онъ былъ большаго роста, дороденъ и хорошо сложенъ, говорилъ густымъ, звучнымъ голосомъ, имѣлъ прекрасные черные глаза и сѣдую бороду, придававшую ему почтенный стариковскій видъ совершенно вопреки его желанію, ибо онъ былъ дѣятеленъ, какъ мальчикъ, и одинъ изъ самыхъ лучшихъ ѣздоковъ въ графствѣ. Онъ былъ вдовцомъ ровно семнадцать лѣтъ и отъ первой жены имѣлъ одного ребёнка, восемнадцатилѣтніою Алису. Миссъ Алиса была очень недовольна появленію мачихи въ Одлей-Кортѣ, потому что она съ самаго дѣтства была полной хозяйкой въ домѣ отца; держала ключи, то-есть побрякивала ими въ карманчикахъ своего шелковаго передника, теряла ихъ въ кустахъ и роняла въ прудъ, словомъ, причиняла изъ за нихъ бездну безпокойствъ и потому была увѣрена, что ведетъ все хозяйство.
Но ея время прошло, и теперь, когда она спрашивала что нибудь у экономки, то получала въ отвѣтъ: "обратитесь къ миледи", или "не знаю, право, что скажетъ миледи". Тогда Алиса, будучи отличной наѣздницей и порядочной артисткой, рѣшила бросить попеченія о хозяйствѣ и проводила почти все время внѣ дома: каталась верхомъ по зеленымъ лугамъ, срисовывала дѣтскія головки мальчишекъ, ходившихъ за плугомъ, скотину, которая паслась, словомъ, все живое, что ей попадалось на глаза. Она рѣшилась не сближаться съ молодой женой баронета, и послѣдняя, несмотря на всѣ свои старанія и любезность къ Алисѣ, не могла разсѣять ея предубѣжденія и увѣрить избалованную дѣвушку, что она не нанесла ей никакой обиды, выйдя замужъ за ея отца.
Дѣло въ томъ, что леди Одлей, выйдя замужъ за сэра Майкля, сдѣлала одну изъ тѣхъ, повидимому, блестящихъ партій, которыя обыкновенно возбуждаютъ въ женщинахъ зависть и ненависть. Она поселилась въ околодкѣ въ качествѣ гувернантки у одного доктора, жившаго недалеко отъ Одлей-Корта. Объ ней знали только то, что она явилась на вызовъ, который мистеръ Досонъ, докторъ, напечаталъ въ "Times". Она пріѣхала изъ Лондона, и единственная рекомендація, которую она представила, была рекомендація одной содержательницы пансіона въ Бромптонѣ, у которой она была нѣкоторое время учительницей. Но эта рекомендація была такъ удовлетворительна, что другой и не потребовалось, и миссъ Люси Грээмъ была принята въ домъ доктора гувернанткой къ дочерямъ. Ея знанія и дарованія были до того многочисленны и блестящи, что даже удивительно, какъ она приняла приглашеніе, представлявшее такое умѣренное вознагражденіе, какое могъ давать г. Досонъ. Но миссъ Грээмъ была совершенно довольна своимъ положеніемъ: она учила дѣвочекъ играть сонаты Бетховена и рисовать съ натуры и каждое воскресенье ходила по три раза въ старенькую убогую церковь этого темнаго мѣстечка съ полнымъ довольствомъ, какъ будто бы не требовала ничего болѣе отъ жизни.
Тѣ, кто замѣчалъ это, объясняли себѣ все ея счастливымъ характеромъ, всегда веселымъ и всѣмъ довольнымъ.
Куда она ни являлась, она приносила съ собою радость и счастье. Ея появленіе, подобно свѣтлому лучу солнца, озаряло хижину бѣдняка. Она готова была проболтать четверть часа съ любой беззубой старухой и выслушивала ея восторженныя похвалы съ такимъ же удовольствіемъ, съ какимъ выслушивала бы комплименты какого нибудь маркиза. И когда она уходила, не оставивъ ничего за собою (потому что ея ничтожное жалованье не позволяло ей быть благотворительницей), старуха разражалась потокомъ восторженныхъ похвалъ ея любезности, красотѣ и добротѣ -- похвалъ, какихъ никогда почти не выпадало на долю жены пастора, почти что содержавшей ее на свой счетъ. Это происходило оттого, что миссъ Люси Грээмъ была одарена тою магическою таинственною силою, благодаря которой женщина можетъ очаровывать однимъ взглядомъ, одной улыбкой. Всякій человѣкъ любилъ ее, восхищался ею и расхваливалъ ее. Мальчишка, отворявшій ей калитку, прибѣгалъ къ своей матери съ длиннымъ разсказомъ о прелестной улыбкѣ и дивномъ, добромъ голосѣ, которыми она поблагодарила его за эту маленькую услугу. Церковный прислужникъ, открывавшій ей дверцы отгороженнаго мѣста въ церкви, принадлежавшаго доктору, священникъ, замѣчавшій ея прелестные голубые глаза, устремленные на него во время проповѣди, разсыльный съ желѣзной дороги, приносившій ей иногда письма и посылки и никогда неожидавшій на водку, самъ докторъ, его гости, дѣти, слуги, словомъ -- всѣ большіе и малые, крупные и мелкіе раздѣляли одно мнѣніе, что Люси Грээмъ была самая милая, самая любезная дѣвушка на свѣтѣ.
Достигъ ли этотъ слухъ до Одлей-Корта, или самъ сэръ Майкль увидѣлъ въ церкви прелестное личико миссъ Грээмъ, какъ бы то ни было, но онъ возъимѣлъ сильное желаніе поближе познакомиться съ гувернанткой мистера Досона.
Ему стоило только на это намекнуть, и почтенный докторъ сдѣлалъ обѣдъ, къ которому были приглашены священникъ съ женою и баронетъ съ дочерью.
Этотъ вечеръ рѣшилъ будущность баронета. Онъ не могъ противиться чарамъ нѣжныхъ, таящихъ голубыхъ глазъ, прелестной лебединой шейки и склоненной головки, осѣненной цѣлымъ моремъ золотистыхъ кудрей, этому музыкальному голосу и дивной гармоніи всего существа, какъ не могъ бы онъ противиться судьбѣ. Судьбѣ! Да, она и была его судьба! До той минуты любовь была незнакома его сердцу. Его бракъ съ матерью Алисы былъ дѣломъ разсчета, сдѣлкой, чтобы не выпустить изъ рукъ какихъ-то семейныхъ помѣстьевъ, безъ которыхъ онъ и безъ того бы обошелся. Любовь, которую онъ питалъ къ своей первой женѣ, была только жалкой, едва мерцающей искрой, слишкомъ безвредной, чтобы погаснуть, слишкомъ ничтожной, чтобы разгорѣться въ пламя. Но это была любовь. Эта горячка, это желаніе, безпокойство, трепетъ, колебаніе; эти опасенія, что его возрастъ будетъ помѣхой его счастью; эта ненависть къ своей сѣдой бородѣ; это безумное желаніе помолодѣть, сдѣлаться прежнимъ красавцемъ съ льющимися черными волосами и тонкой таліей, какъ было двадцать лѣтъ тому назадъ; эти безсонныя ночи и грустные дни, когда ему не удавалось увидѣть ея прелестное личико, проѣзжая мимо оконъ доктора -- все это слишкомъ ясно говорило, что сэръ Майкль-Одлей, несмотря на свои пятьдесятъ лѣтъ, сдѣлался жертвой страшной горячки, которую называютъ любовью.
Я не думаю, чтобы во время своего ухаживанія баронетъ хотя на минуту разсчитывалъ на свое состояніе и положеніе въ свѣтѣ. Если ему и приходила подобная мысль, то онъ съ отвращеніемъ старался поскорѣе отъ нея отдѣлаться. Ему слишкомъ больно было подумать, чтобы такое прелестное созданіе цѣнило себя ниже богатаго дома или звонкаго имени. Нѣтъ, онъ надѣялся совсѣмъ на иное; ея предшествовавшая жизнь прошла въ трудахъ и тяжелой зависимости; она была еще очень молода (никто не зналъ навѣрно ея лѣтъ, но съ виду ей было немного болѣе двадцати) и, быть можетъ, еще никогда не испытывала любви; и онъ будетъ первый человѣкъ, который когда либо за ней ухаживалъ; трогательнымъ вниманіемъ, предупредительностью, любовью, которая будетъ напоминать ей ея отца, и постоянною заботливостью онъ, быть можетъ, успѣетъ привлечь ея сердце и только ея дѣвственной и свѣжей любви будетъ обязанъ ея рукою. Это была довольно романтическая мечта, но, несмотря на то, она начинала сбываться. Люси Грээмъ очевидно нравилось вниманіе баронета. Ничто, однако, въ ея обращеніи не напоминало уловокъ кокетки, старающейся поймать въ свои сѣти богатаго человѣка. Она такъ привыкла къ комплиментамъ и вниманію со всѣхъ сторонъ, что поведеніе сэра Майкля не производило на нее почти никакого впечатлѣнія. Къ тому же онъ уже давно былъ вдовцомъ, и всѣ порѣшили, что онъ уже никогда не женится. Наконецъ мистриссъ Досонъ рѣшилась поговорить съ своей гувернанткой. Она уловчила минутку, когда онѣ остались наединѣ въ классной комнатѣ. Люси доканчивала какой-то акварельный рисунокъ, начатый ея ученицами.
-- Знаете ли, милая миссъ Грээмъ, начала мистриссъ Досонъ: -- вѣдь вы бы должны считать себя очень счастливой дѣвушкой.