-- Что вы хотите этимъ сказать?
-- Ахъ, леди Одлей, вы напоминаете мнѣ, какъ я безсиленъ въ этомъ дѣлѣ. Моего друга, можетъ быть, отправили на тотъ свѣтъ въ этой самой харчевнѣ, убили на этомъ самомъ камнѣ передъ очагомъ, на которомъ я теперь стою, и я могу прожить здѣсь годъ и уѣхать отсюда, не узнавъ ничего объ его участи, какъ будто я никогда и не переступалъ этого порога. Почемъ мы знаемъ, что за тайны скрываются подъ кровомъ, подъ который мы вступаемъ. Еслибъ я завтра же вошелъ въ тотъ прозаическій плебейскій домикъ, въ которомъ Марія Маннингъ и ея мужъ убили своего гостя, я бы не имѣлъ никакого зловѣщаго предчувствія о свершившихся въ немъ ужасахъ. Черныя дѣла дѣлывались подъ самыми гостепріимными кровами, страшныя преступленія совершались въ очаровательныхъ мѣстностяхъ, не оставляя по себѣ никакого слѣда. Я не вѣрю въ привидѣнія и въ несмываемыя кровавыя пятна. Я скорѣе убѣжденъ, что мы можемъ жить, ни мало того не подозрѣвая, въ атмосферѣ, зараженной преступленіемъ, и дышать тѣмъ не менѣе свободно. Я убѣжденъ, что мы можемъ смотрѣть на улыбающееся лицо убійцы и восхищаться его спокойной красотой.
Одушевленіе, съ которымъ Робертъ произнесъ послѣднія слова, заставило миледи засмѣяться.
-- У васъ, кажется, страсть говорить объ ужасахъ, презрительно сказала она: -- вамъ бы надо было пойти въ полицейскіе сыщики.
-- А, право, мнѣ порою кажется, что я былъ бы хорошій сыщикъ.
-- Почему такъ?
-- Потому, что я удивительно терпѣливъ.
-- Но возвратимся къ Джорджу Толбойзу, о которомъ мы и забыли, увлекшись вашимъ краснорѣчіемъ. Что, если вы не получите никакого увѣдомленія, въ отвѣтъ на ваше объявленіе?
-- Я почту себя въ правѣ считать его умершимъ.
-- Ну, и что жь тогда?