Отрезвившись на минуту, лейтенантъ отвѣтилъ уклончиво:
-- Отчего такъ думалъ?... потому что думалъ...
Замѣтивъ нетерпѣливое движеніе адвоката, онъ сдѣлалъ новое усиліе надъ собою, чтобы образумиться.
-- Потому что ожидалъ, что вы или его отецъ возьмете его...
-- Когда я былъ здѣсь въ послѣдній разъ, мистеръ Молданъ, вы говорили мнѣ, что Джорджъ Толбойзъ отправился въ Австралію?
-- Да... помню... помню, отвѣчалъ старикъ въ замѣшательствѣ, приглаживая дрожащими руками остатки своихъ сѣдыхъ волосъ:-- говорилъ, точно; но онъ могъ возвратиться; не такъ ли? Вѣдь онъ такой безпокойный... и... и... отчасти сумасбродъ... Онъ могъ и возвратиться.
Онъ повторилъ это два-три раза, запинаясь; между тѣмъ, онъ досталъ изъ кармана растрепаннаго плаща грязную трубку, которую набилъ и закурилъ. Руки его сильно дрожали.
Робертъ Одлей смотрѣлъ на эти жалкія, исхудалыя, дрожащія руки, разсыпавшія по полу табакъ, едва способныя потушить зажженную спичку. Онъ прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ, чтобы дать старику оправиться; потомъ обратился къ нему, съ выраженіемъ мрачной торжественности на лицѣ.
-- Мистеръ Молданъ, началъ онъ тихо, внятно, слѣдя за дѣйствіемъ каждаго своего слова:-- Джорджъ Толбойзъ никогда не ѣздилъ въ Австралію; это мнѣ извѣстно. Скажу болѣе: онъ никогда не былъ въ Соутгэмптонѣ и ложное извѣстіе, которое вы мнѣ передали восьмаго сентября прошлаго года, было доставлено вамъ самимъ чрезъ телеграмму, полученную вами въ тотъ самый день.
Грязная глиняная трубка выпала изъ дрожащей руки старика и покатилась по полу; но онъ и не пытался поднять ее: онъ сидѣлъ, дрожа всѣмъ тѣломъ, устремляя жалобные взоры на Роберта Одлея.