-- И зачѣмъ это непонятное чувство овладѣло мною? Почему это я видѣлъ непонятную тайну въ исчезновеніи моего друга? Было ли это таинственное предчувствіе, или просто какое-то потемнѣніе ума? Что, если я до сихъ поръ ошибался? что, если вся эта цѣпь уликъ только плодъ моего разстроеннаго воображенія? Что, если всѣ эти мнимыя преступленія, всѣ эти подозрѣнія-- только бредни ипохондрика? Мистеръ Гаркортъ Толбойзъ ровно ничего не видитъ въ фактахъ, на которыхъ я построилъ свои страшныя подозрѣнія. Я представилъ ему одно за другимъ всѣ звѣнья цѣпи, а онъ не видитъ между ними никакой связи. Боже мой! что, если источникъ этой тайны кроется во мнѣ самомъ; если... Онъ горько улыбнулся и покачалъ головой.-- Но вѣдь у меня въ карманѣ образецъ ея почерка, и это -- главная улика. Теперь остается только открыть самую мрачную сторону тайны миледи.
Онъ миновалъ деревню и прямо прошелъ на кладбище. Церковь стояла особнякомъ нѣсколько поодаль отъ главной улицы деревни; массивныя деревянныя ворота ограды выходили на широкій лугъ, спускавшійся легкимъ скатомъ къ ручью.
Робертъ медленно поднялся по тропинкѣ къ воротамъ кладбища. Эта мирная и грустная картина какъ нельзя болѣе гармонировала съ его настроеніемъ. Единственное человѣческое существо на обширномъ пространствѣ передъ его глазами былъ какой-то старикъ, ковылявшій на противоположномъ концѣ луга. Дымъ, подымавшійся изъ трубъ на большой улицѣ, былъ единственный признакъ жизни.
Только сонное движеніе стрѣлокъ, совершавшихъ свой обычный путь на башенныхъ часахъ, свидѣтельствовало, что время хоть и медленно, но ползло въ Одлеѣ.
Да, правда, былъ еще одинъ признакъ. Войдя за ограду, Робертъ услышалъ торжественные звуки органа, долетавшіе до него изъ полуоткрытаго окна.
Онъ остановился и сталъ прислушиваться къ тихой, грустной мелодіи, повидимому, импровизаціи искуснаго артиста.
-- Кто бы подумалъ, что въ Одлеѣ есть такой органъ? Когда я былъ здѣсь въ послѣдній разъ, школьный учитель наигрывалъ самые обыкновенные, избитые мотивы. Я никогда не воображалъ, чтобы изъ этого жалкаго инструмента можно было извлечь такіе звуки.
Онъ остановился у воротъ, не пытаясь разрушить чарующаго впечатлѣнія грустной мелодіи. Эти звуки, то громкіе и полные, то тихіе, словно далекій шепотъ долетали до него сквозь туманную зимнюю атмосферу, и Роберту казалось, что ему стало легче, что горе не такъ давило его. Онъ притворилъ ворота и прошелъ маленькую, усыпанную пескомъ площадку передъ дверьми церкви. Дверь была отворена настежь, вѣроятно органистомъ. Робертъ вошелъ въ преддверье церкви, откуда шла витая каменная лѣстница къ органу и на колокольню. Мистеръ Одлей снялъ шляпу и вошелъ въ самую церковь. Его такъ и обдало сыростью и запахомъ плесени, царствовавшимъ тамъ въ будничные дни. Онъ прошелъ по узенькому проходу между скамьями къ алтарю и съ этой возвышенной точки окинулъ взоромъ всю церковь. Маленькіе хоры были прямо противъ него, но зеленыя занавѣски не дозволяли видѣть органиста.
Музыка продолжалась. Артистъ перешелъ къ какой-то грустной, хватавшей за душу, мелодіи Мендельсона. Робертъ заглянулъ во всѣ темные углы и закоулки старой церкви, разсматривая полуразрушенные надгробные камни.
"Еслибы мой другъ Джорджъ Толбойзъ умеръ у меня на рукахъ и я бы схоронилъ его подъ этими сводами, сколькихъ душевныхъ страданій и мучительныхъ сомнѣній я бы избѣгъ", думалъ Робертъ, прочитывая полуистертыя надписи, на потемнѣвшемъ отъ времени мраморѣ. "Я бы зналъ, по крайней мѣрѣ, постигшую его участь, и былъ бы спокоенъ, а то теперь страшныя сомнѣнія не даютъ мнѣ покоя, отравляютъ мою жизнь".