-- Я найму виллу на берегу Темзы, Бобъ, говорилъ онъ:-- и поселюсь тамъ съ маленькою моею жонкою; у насъ будетъ яхта, Бобъ, милый мой, и ты будешь лежать на палубѣ и курить, пока моя красавица будетъ играть на гитарѣ и пѣть намъ пѣсни. Она -- изъ тѣхъ, какъ-бишь ихъ зовутъ, которыя завлекли бѣднаго старика Улисса, прибавилъ молодой человѣкъ, не особенно отличавшійся знаніемъ классической древности.
Слуги въ уестминстерской кофейнѣ вытаращили глаза при видѣ небритаго незнакомца съ впалыми глазами, въ платьѣ страннаго покроя и буйными живыми манерами; но въ прежніе годы воинской его службы онъ былъ частымъ посѣтителемъ этого заведенія, и когда узнали, кто онъ, всѣ поспѣшили исполнить его желанія.
Онъ спросилъ немного: бутылку содовой воды и справку о томъ, нѣтъ ли въ буфетѣ письма на имя Джорджа Толбойза.
Слуга принесъ содовую воду прежде, чѣмъ молодые люди успѣли сѣсть у одинокаго камина, и объявилъ, что письма нѣтъ.
Лицо Джорджа покрылось смертною блѣдностью.
-- Толбойзъ, сказалъ онъ: -- можетъ, ты не разслышалъ хорошенько, имени -- Т, о, л, б, о, й, з, ъ. Сходи опять и посмотри; тамъ должно быть письмо.
Слуга, выходя изъ комнаты, пожалъ плечами и минуты черезъ три вернулся сказать, что въ ящикѣ съ письмами нѣтъ письма на имя, хоть сколько нибудь похожее на Толбойзъ. Всего было три письма, да и тѣ на имя Брауна, Сандерсона и Пинчбека.
Молодой человѣкъ молча проглотилъ содовую воду и, облокотившись на столъ, закрылъ лицо руками. Въ его манерѣ было что-то, обнаружившее Роберту Одлею, что эта непріятность, повидимому ничтожная, сильно подѣйствовала на его друга. Онъ сѣлъ противъ него, но не рѣшался заговорить.
Джорджъ понемногу сталъ оправляться и, машинально схвативъ изъ кучки газетъ, лежавшихъ на столѣ, засаленный нумеръ "Таймза", обратилъ на него свои взоры.
Не могу сказать, какъ долго онъ сидѣлъ въ какомъ-то безсознательномъ оцѣпенѣніи, не сводя глазъ съ одного изъ параграфовъ, объявляющихъ о смертныхъ случаяхъ, пока помраченный его мозгъ сталъ понимать смыслъ находившихся предъ нимъ словъ; только спустя нѣкоторое время, она, пихнулъ газету къ Роберту Одчею и, съ лицомъ, которое изъ загорѣлаго бронзоваго перешло въ болѣзненный, блѣдный, пепельный цвѣтъ, съ ужаснымъ спокойствіемъ въ движеніяхъ указалъ пальцемъ на строку, въ которой значилось слѣдующее: