Робертъ Одлей почтительно сложилъ письмо и спряталъ его за жилетъ, прижавъ къ сердцу. Послѣ этого, онъ помѣстился въ своихъ любимыхъ креслахъ и закурилъ трубку. Онъ такъ просидѣлъ, глядя безсознательно на огонь, пылавшій въ каминѣ, пока не докурилъ ее до конца. Лѣнивый свѣтъ, блестѣвшій въ его прекрасныхъ сѣрыхъ глазахъ, ясно говорилъ, что онъ предался мечтамъ, которыя не могли быть ни мрачны, ни непріятны. Мысли его уносились на облакахъ табачнаго дыма въ свѣтлый міръ, гдѣ не было ни смерти, ни заботъ, ни горя, ни стыда, а только онъ да Клара Толбойзъ, наполнявшіе весь этотъ міръ своей любовью.
Не прежде, чѣмъ былъ истребленъ весь табакъ въ трубкѣ и сѣрая зола вытрясена въ каминъ, эти пріятныя мечты отлетѣли туда, гдѣ прячутся всѣ мечты о томъ, чего никогда не было и чего никогда не будетъ, гдѣ ихъ стережетъ суровый чародей, только отъ времени до времени выпускающій ихъ погулять по бѣлому свѣту на утѣху людей. Но мечты разсѣялись, и тяжелое бремя дѣйствительности стало снова тяготѣть надъ Робертомъ. "Зачѣмъ я понадобился этому Марксу?" думалъ онъ. "Онъ, можетъ быть, боится умереть не покаявшись. Онъ, можетъ быть, хочетъ разсказать мнѣ то, что мнѣ уже извѣстно: повѣсть преступленій миледи. Я зналъ, что онъ былъ замѣшанъ въ дѣло. Я это замѣтилъ съ перваго дня, какъ его увидѣлъ. Онъ зналъ тайну и торговалъ ею".
Робертъ Одлей какъ-то съ отвращеніемъ думалъ о поѣздкѣ въ Эссексъ. Какъ встрѣтится онъ теперь съ Кларой Толбойзъ, зная тайну участи ея брата? Сколько долженъ онъ ей налгать или какъ двусмысленно долженъ онъ съ ней говорить, чтобы скрыть отъ нея истину? И однако было бы безчеловѣчно высказать ей страшную истину, которая должна сокрушить всѣ ея тайныя надежды, отравить ея молодость. Онъ зналъ по опыту, какъ возможно надѣяться, когда гдѣ нѣтъ никакой надежды и надѣяться совершенно безсознательно; онъ не могъ переносить мысль сокрушить ея сердце, какъ онъ сокрушилъ свое этой зловѣщей вѣстью. "Пусть ее лучше надѣется до послѣдней возможности", думалъ онъ: "пусть лучше она всю свою жизнь будетъ искать ключа къ разгадкѣ тайны ея исчезнувшаго брата. А я не дамъ ей въ руки этотъ ключъ и не скажу: "Самыя черныя предчувствія наши сбылись. Братъ, котораго вы любите, убитъ въ цвѣтѣ лѣтъ".
Но вѣдь Клара Толбойзъ просила безъ замедленія возвратиться въ Эссексъ. Ей ли онъ откажетъ, какъ бы тяжело ни было исполненіе ея желанія? И кромѣ того, Лука Марксъ умиралъ и умолялъ видѣть его. Не жестоко ли отказать въ такой просьбѣ или медлить хоть одну минуту? Онъ посмотрѣлъ на часы. Было безъ пяти минутъ девять. Послѣдній поѣздъ отходилъ изъ Лондона въ одиннадцать и приходилъ въ Брентвудъ въ первомъ часу. Робертъ рѣшился отправиться съ этимъ поѣздовъ, а отъ Брентвуда до Одлея разстояніе миль въ шесть пройдти пѣшкомъ.
Ему приходилось еще довольно долго ждать до отъѣзда поѣзда и онъ продолжалъ сидѣть передъ каминомъ, раздумывая и дивясь страннымъ случайностямъ, наполнившимъ его жизнь за послѣдній годъ или два и принудившимъ его стряхнуть съ себя природную свою лѣнь.
"Боже милостивый!" думалъ онъ, покуривая вторую трубку: "право, не вѣрится, я ли это, бывало, проводилъ цѣлые дни въ этомъ креслѣ, читая Поль-де-Кока и покуривая турецкій табакъ, а по вечерамъ ходилъ смотрѣть какую нибудь новую комедію и оканчивалъ день за котлеткой и бутылкой пива у Иванса. Мнѣ ли такъ легко жилось на свѣтѣ? Я ли это, какъ балованный ребёнокъ, круглый день качался на лошадкѣ, между тѣмъ какъ вокругъ меня другія дѣти топтались босикомъ въ грязи, работая что было силъ, чтобы потомъ на досугѣ немного покачаться? Видитъ Богъ, я узналъ съ тѣхъ поръ, что такое жизненныя заботы, а теперь еще недостаетъ мнѣ влюбиться и прибавить свои жалобы и воздыханія къ трагическому хору всѣхъ дураковъ на свѣтѣ. Клара Толбойзъ! Клара Толбойзъ! можешь ли ты милостиво улыбнуться? Что отвѣтишь ты мнѣ, если я скажу, что я люблю тебя такъ же искренно, какъ искренно я оплакивалъ участь твоего брата, что новая цѣль и направленіе моей жизни, возникнувшія изъ моей дружбы къ погибшему другу, только еще крѣпнутъ отъ этой любви къ тебѣ и измѣняютъ меня до того, что я самъ себя не узнаю? Что отвѣтила бы она мнѣ? Это одному Богу извѣстно! Если ей нравится цвѣтъ моихъ волосъ или мой голосъ, она, быть можетъ, и выслушаетъ меня. Но станетъ ли она слушать меня, потому что я люблю ее страстно, потому что любилъ бы ее честно, вѣчно? Конечно, нѣтъ! Все это, можетъ быть, расположило бы ее пожалѣть меня, но не болѣе. Еслибы какая бѣлокурая дѣвушка съ веснушками вздумала любить меня, это было мнѣ непріятно; но еслибы Клара Толбойзъ вздумала растоптать меня своими хорошенькими ножками, я бы счелъ это за величайшую милость. Я надѣюсь, бѣдная Алиса подцѣпитъ какого нибудь бѣлокураго саксонца въ своихъ далекихъ путешествіяхъ. Надѣюсь..." Но мысли его стали путаться, сбиваться. Какъ могъ онъ надѣяться на что нибудь, думать о чемъ нибудь, пока непогребенный трупъ его друга преслѣдовалъ его подобно ужасному призраку? Онъ вспомнилъ сказку -- страшную, безобразную и въ то же время увлекательную сказку, которая въ былое время, въ зимніе вечера, заставляла стынуть кровь въ его жилахъ -- сказку о человѣкѣ, быть можетъ, сумасшедшемъ, постоянно преслѣдуемомъ призракомъ его непогребеннаго друга, кости котораго не могли найти покоя въ неосвященной могилѣ. Что, если эта сказка могла осуществиться на дѣлѣ? Что, если его будетъ постоянно преслѣдовать тѣнь убитаго Джорджа Толбойза?
Онъ отбросилъ волоса назадъ обѣими руками и оглянулся вокругъ себя. Въ углахъ гнѣздились черныя тѣни, которыя не совсѣмъ-то ему нравились. Дверь въ темный чуланчикъ была отворена настежъ; онъ всталъ, чтобы притворить ее, и громко щелкнулъ замкомъ.
-- Не даромъ я начитался Александра Дюма и Уильки-Коллинса, пробормоталъ онъ: -- я знаю всѣ штуки призраковъ; я знаю, какъ они высовываются изъ дверей за плечами человѣка, заглядываютъ въ окна, прильнувъ къ стекламъ своими мертвецки-блѣдными лицами, превращаются въ сотни глазъ, глядящихъ на васъ изъ мрака. Странное дѣло, что вашъ лучшій другъ, несдѣлавшій ни одного дурнаго дѣйствія въ своей жизни, становится способенъ на всякія гнусности, какъ только онъ превратится въ призракъ. Я велю зажигать газъ съ завтрашняго дня и приглашу старшаго сына мистриссъ Малоне спать въ передней у дверей. Мальчикъ умѣетъ играть различныя народныя пѣсни на гребешкѣ и будетъ для меня чрезвычайно пріятнымъ компаньономъ.
Мистеръ Одлей принялся тоскливо ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, стараясь убить время. Не стоило выѣзжать раньше десяти часовъ, да и тогда онъ былъ увѣренъ, что пріѣдетъ на станцію за полчаса до отхода поѣзда. Курить ему надоѣло. Успокоивающее, наркотическое дѣйствіе табака, быть можетъ, очень пріятно само по себѣ, но развѣ только очень необщительный человѣкъ, выкуривъ съ полдюжины трубокъ, не почувствуетъ нужды въ собесѣдникѣ, на котораго можно было бы сонно поглядывать сквозь струю дыма и который обмѣнивался бы съ вами такими же лѣниво-дружелюбными взглядами. Не подумайте, чтобы у Роберта не было друзей, потому что онъ часто оставался одинъ дома. Исполненіе торжественнаго долга, заставившее его измѣнить свою прежнюю безпечную жизнь, заставило его оторваться отъ прежнихъ своихъ старыхъ связей, и вотъ почему онъ былъ теперь одинъ. Онъ забылъ своихъ старыхъ знакомыхъ. Какъ могъ онъ бывать на ихъ попойкахъ или веселыхъ обѣдахъ, вспрыскиваемыхъ шамбертеномъ и шампанскимъ? Какъ могъ онъ сидѣть вмѣстѣ съ ними, слушая ихъ безпечную болтовню о политикѣ и оперѣ, литературѣ и скачкахъ, театрахъ и наукѣ, сплетняхъ и богословіи, и въ то же время носить въ умѣ своемъ страшное бремя черныхъ подозрѣній, недававшихъ ему покоя ни днемъ, ни ночью? Это было невозможно. Онъ отстранился отъ нихъ, какъ будто онъ былъ замаранъ грязными преступными дѣлами и не могъ знаться съ честными людьми. Онъ избѣгалъ всякихъ встрѣчъ, заперся въ своей квартирѣ, не имѣя другаго общества, кромѣ своихъ тревожныхъ мыслей, и наконецъ сдѣлался страшно нервенъ! Таково всегда вліяніе одиночества на самыхъ сильныхъ и умныхъ людей, какъ бы они тамъ ни хвалились своимъ умомъ и твердостью.
Башенные часы Темпля, св. Дунстана, св. Климента Датчанина и другихъ церквей пробили наконецъ десять и мистеръ Одлей, уже съ полчаса сидѣвшій въ шляпѣ и пальто, наконецъ вышелъ изъ своей квартиры и заперъ за собою дверь. Онъ повторилъ про себя свое намѣреніе взять къ себѣ Патрика -- такъ звали старшаго сына мистриссъ Малоне. Мальчикъ долженъ былъ вступить въ должность завтра же, и тогда, еслибы тѣнь несчастнаго Джорджа Толбойза вздумала посѣтить эти угрюмыя комнаты, ей пришлось бы перешагнуть черезъ Патрика, прежде чѣмъ проникнуть во внутреннія комнаты, гдѣ спалъ самъ хозяинъ.