-- Если ты это такъ хорошо помнишь, сказалъ Лука:-- то вѣрно не забыла, что я приводилъ сюда одного человѣка въ то время, когда у Аткинсона кончали жать хлѣбъ?
Робертъ снова вздрогнулъ и, устремивъ глаза на Луку, затаилъ дыхапіе и съ страннымъ, ему непонятнымъ, любопытствомъ сталъ прислушиваться къ словамъ умирающаго.
-- Я помню, что ты приводилъ Фебу, съ жаромъ отвѣтила старуха:-- я помню, ты часто приводилъ Фебу выпить чашку чаю или поужинать съ нами.
-- Убирайся ты съ твоей Фебой! крикнулъ Лука Марксъ.-- Кто тутъ говоритъ о Фебѣ? кому какое дѣло до Фебы? Помнишь ли, какъ въ одну сентябрьскую ночь, я привелъ сюда одного джентльмена, мокраго, покрытаго грязью, съ сломанною рукою и опухшимъ плечомъ? Помнишь, какъ ему пришлось разрѣзать рукавъ, и какъ онъ сидѣлъ безсмысленно, смотря на огонь, не зная кто онъ и гдѣ онъ, словно онъ съ-ума сошелъ? Его надо было какъ ребёнка раздѣть, высушить, умыть и насильно влить ему въ ротъ водки. Тогда онъ только очнулся. Помнишь ты это, матушка?
Старуха кивнула головой и пробормотала, что она очень хорошо все это помнитъ.
Робертъ Одлей дико вскрикнулъ и упалъ на колѣни подлѣ постели умирающаго.
-- Боже мой! произнесъ онъ:-- благодарю тебя за твое неизрѣченное милосердіе! Джорджъ Толбойзъ живъ!
-- Погоди, сказалъ Лука: -- не торопись. Матушка, дайте намъ, вонъ, жестянку, что стоитъ на полкѣ.
Старуха повиновалась и подала старый л;естяной табачный ящикъ.
Робертъ Одлей все еще стоялъ на колѣняхъ, закрывъ лицо руками. Лука открылъ жестянку.