Онъ ушелъ, этотъ глупый старикъ, потому что въ немъ работали самыя сильныя страсти: не радость, не торжество, а скорѣе что-то въ родѣ обманутыхъ надеждъ; какое-то заглушенное, неудовлетворенное желаніе тяготило его сердце, словно въ груди своей онъ носилъ трупъ. То былъ трупъ надежды, погибшей навѣки при первомъ звукѣ голоса Люси. Всѣ опасенія и сомнѣнія канули въ вѣчность. Онъ долженъ помириться съ мыслью, какъ и всѣ мужчины его лѣтъ, что за него выходятъ замужъ ради его состоянія и положенія въ свѣтѣ.
Люси Грээмъ медленно поднялась по лѣстницѣ въ свою маленькую комнатку въ верхнемъ этажѣ. Поставивъ на комодъ тускло горѣвшую свѣчу, она присѣла на край кровати, неподвижная и блѣдная, какъ бѣлыя занавѣски этой кровати.
-- Прощай, тяжелая зависимость, прощай, тяжелый трудъ, прощай, униженіе, проговорила она: -- исчезнутъ всѣ слѣды прошлой жизни; всякій ключъ въ узнанію будетъ потерянъ, только вотъ это остается.
Она ни на минуту не выпускала черный ленты изъ лѣвой руки. При послѣднихъ словахъ она вытянула изъ за корсета то, что было на ней привязано.
Это былъ не фермуаръ, не медальйонъ, не крестикъ: это было кольцо, обернутое въ продолговатый кусокъ бумаги, частью печатной, частью исписанной, пожелтѣвшей отъ времени и смятой отъ частаго свертыванія и развертыванія.
II.
На палубѣ "Аргуса".
Онъ бросилъ въ море окурокъ сигары и, облокотившись на бортъ парохода, задумчиво слѣдилъ за волнами.
-- Какъ онѣ надоѣли мнѣ, проговорилъ онъ:-- синія, зеленыя, радужныя; синія, зеленыя; само по себѣ -- не дурно, но въ три мѣсяца успѣютъ надоѣсть, особенно...
Онъ и не пытался докончить фразу; всѣ его мысли сосредоточились на ней и унесли его далеко, далеко, за тысячу миль.