"Милый граф,-- сказал я в волнении,-- вы должны отвести меня сейчас же к герцогу, сию же минуту, или будет уже поздно, все пропадет!"
Его, повидимому, смутило мое предложение, и он сказал: "Что это вам вздумалось, в такой неурочный час? Это невозможно. Приходите к параду, тогда я вас представлю".
У меня почва под ногами горела. "Теперь,-- воскликнул я,-- или никогда! Это необходимо! Дело идет о жизни человека".
"В настоящую минуту это невозможно,-- возразил Гроссингер строго.-- Дело идет о моей чести; мне запрещено являться нынешней ночью с каким бы то ни было докладом".
Слово честь меня взорвало. Я подумал о чести Каспера, о чести Аннерль и сказал: "Проклятая честь! Как раз для оказания той последней помощи, которой всего-то и осталось от этой чести, мне необходимо видеть герцога. Вы должны обо мне доложить, или я начну громко звать герцога".
"Попробуйте только пикнуть,-- сказал Гроссингер резко,-- я сейчас же посажу вас на гауптвахту. Вы -- фантазер, не сообразуетесь ни с какими обстоятельствами".
"О, я знаю обстоятельства, ужасные обстоятельства! Мне необходимо попасть к герцогу, каждая минута неоценима!-- ответил я.-- Если вы сейчас же обо мне не доложите, то я поспешу к нему один".
С этими словами я направился было к лестнице, ведшей в покои герцога, как заметил, что к этой же лестнице спешит тот же закутанный в плащ человек, который повстречался мне раньше. Гроссингер насильно повернул меня так, чтобы я не мог его видеть. "Что вы делаете, безумец? -- прошептал он мне,-- молчите, успокойтесь! Вы меня приводите в отчаяние".
"Почему вы не останавливаете того человека, который туда пошел? -- сказал я.-- У него не может быть более срочных дел к герцогу, чем у меня. Ах, это так срочно, мне нужно, мне нужно! Дело идет о судьбе одного несчастного, соблазненного, бедного существа".
Гроссингер возразил: "Вы видели вошедшего к герцогу человека; если вы пророните об этом когда-нибудь хоть слово, то вам угрожает мой клинок. Вы не можете войти именно потому, что он вошел; у герцога есть к нему дело".