Тут окна герцога осветились. "Господи, у него свет, значит он не спит!-- сказал я.-- Я должен с ним говорить, ради самого неба, пустите меня, или я закричу о помощи".
Гроссингер схватил меня за руку и сказал: "Вы пьяны, ступайте на гауптвахту; я -- ваш друг, проспитесь и скажите мне ту песню, что старуха пела сегодня ночью на крылечке, когда я вел дозор; эта песня меня очень интересует".
"Как раз об этой старухе и ее близких мне и нужна говорить с герцогом!" -- воскликнул я.
"О старухе? -- ответил Гроссингер.-- Относительно нее поговорите со мной, важные господа такими вещами не интересуются. Идемте скорее на гауптвахту!"
Он хотел потащить меня за собой, но тут дворцовые часы пробили половину четвертого. Звон этот пронзил мне сердце, как крик о помощи, и я закричал изо всех сил в сторону окон герцога:
"Помогите! Ради бога помогите несчастному, соблазненному существу!" Тут Гроссингер прямо взбесился. Он хотел зажать мне рот, но я от него вырвался; он толкнул меня в спину, он ругался, я ничего не чувствовал, ничего не слышал. Он вызвал караул; капрал с несколькими солдатами подбежали, чтобы меня схватить. Но в эту минуту окно у герцога распахнулось, и он крикнул вниз: "Прапорщик граф Гроссингер, что это за скандал? Приведите ко мне немедленно этого человека!"
Я не стал дожидаться прапорщика; я бросился наверх по лестнице, я пал к ногам герцога, который смущенно и недовольно велел мне встать. На нем были сапоги со шпорами, но вместе с тем и халат, который он старательно придерживал на груди.
Я доложил герцогу настолько кратко, насколько того требовали обстоятельства, все, что мне старуха рассказала о самоубийстве Каспера и о том, что случилось с красоткой Аннерль, и умолял его, чтобы казнь была хотя бы отложена на несколько часов и чтобы, если помилование окажется невозможным, обоих несчастных разрешено было бы предать честному погребению.-- "Ах, помилуйте, помилуйте ее!-- воскликнул я, вынимая при этом из-за пазухи найденный мною белый шарф, полный роз.-- Мне казалось что этот шарф, который я нашел по дороге сюда, предвещает помилование".
Герцог порывисто схватил шарф и был сильно взволнован; он сжимал шарф в руках, пока я произносил слова: "Ваша светлость! Эта бедная девушка -- жертва ложного честолюбия; одно знатное лицо соблазнило ее и обещало на ней жениться. Ах, она так добра, что предпочитает умереть, нежели его назвать".-- Тут герцог прервал меня со слезами на глазах и сказал: "Молчите, ради самого неба молчите!" -- Затем он повернулся к прапорщику, стоявшему у двери, и поспешно сказал: "Ступайте скорее, поезжайте верхом с этим человеком; гоните лошадь хоть до смерти, лишь бы поспеть вовремя к месту казни. Прикрепите этот шарф к вашей шпаге, машите ею и кричите: "Помилование, помилование!" Я последую за вами".
Гроссингер взял шарф. Он совершенно преобразился и походил на призрак от страха и торопливости. Мы бросились в конюшню, сели на лошадей и поскакали галопом; он ринулся как безумный из ворот. Прикрепляя шарф к острию своей шпаги, он воскликнул: "Господи Иисусе, моя сестра!" Я не понял, что он хотел сказать. Он вытянулся на стременах, размахивал шарфом и кричал: "Помилование, помилование!" Мы увидели толпу, собравшуюся на холме вокруг места казни. Лошадь моя испугалась развевающегося шарфа. Я -- плохой наездник и не в состоянии был догнать Гроссингера; он летел во весь карьер, я напрягал все свои силы. Печальная судьба! Поблизости упражнялась артиллерия; грохот пушек не дал услышать наш крик издалека. Гроссингер спрыгнул с лошади, толпа раздалась, я увидел место казни, увидел блеск стали в лучах утреннего солнца -- боже мой, это сверкнул меч палача!-- Я подскакал и услышал жалобный вопль толпы. "Помилование, помилование!" кричал Гроссингер и ринулся как сумасшедший с развевающейся вуалью к месту казни. Но палач протянул ему навстречу окровавленную голову красотки Аннерль, грустно ему улыбавшуюся. Тогда он закричал: "Боже, смилуйся надо мной!-- и припал к трупу на земле.-- Убейте меня, убейте меня, люди! Я ее соблазнил, я ее убийца!"