Все сдвинулись тесным кольцом.
На картоне -- две хаотических фигуры. Это -- не люди, а призраки, символы. Одна фигура в тюрбане, с трагической линией бровей, перебирает струны. В этом широком, таком стихийном из нескольких штрихов рисунке углем было так "много востока". Чудился дремлющий под зноем базар, смуглые люди-тени, все в белом, чудились заунывные жалобные звуки свирели, факира-заклинателя змей.
Какой-то художник-любитель качал головой.
-- Страшная сила! Можно подумать, -- это эскиз какого-нибудь большого ориенталиста вроде Реньо или Бенжамена-Констана.
Коснувшись плеча Любарской, Николай Феликсович расколдовал ее, снял свои чары. Она в изнеможении откинулась на спинку стула, глядя на всех и никого не видя, с блуждающей, какой-то бессильной улыбкой...
-- Теперь она в сознании? Говорить с нею можно? -- деловито осведомился Агашин у Леонарда.
-- Можно, только не обременяйте ее вопросами, пожалуйста: два-три -- не больше. Сеанс не кончен. Она будет еще рисовать...
-- Будьте добры сказать мне, -- спрашивал художницу репортер, -- сюжет вам неизвестен заранее?
-- Я ничего не знаю; какая-то посторонняя сила толкает мою руку, я ощущаю полную оторванность от земли и не знаю, куда брошу в этот момент последующий штрих.
Агашин чиркал все это в записной книжечке.