Как только шаги посетителей совершенно затихли, к Куранову подбежал, шаркая туфлями на босу ногу, Лукин. Он осмотрелся, -- береженого Бог бережет, -- и, сделав из ладони рупор и приподнявшись на цыпочках, весь ликующий, захлебывался густым, громким шепотом:
-- Ай да Михаил Демидович!.. Все слышал, все видел!.. В ножки вам поклониться мало. Высоко держите знамя! И вежливо, -- придраться нельзя. А я струхнул; как бы он вам чего не сделал? Ведь он, поди, и царь, и бог здесь. Где-то я читал... Рубенс, кажись, дал такую же отповедь одному из сильных мира сего.
-- Нет, ведь это же дико, в самом деле, -- спокойно отвечал Куранов, -- лезет, когда человек занят, -- дай ему некоторые пояснения... Не ломился же я к нему в кабинет, а терпеливо ждал минут... сорок...
-- В ножки вам поклониться, Михаил Демидович! -- продолжал захлебываться Лукин.
Этот маленький, забитый человечек преисполнился гордостью. Словно частица Куранова в него самого перешла.
-- Как ответил, как ответил-то! Постоял за нашего брата...
Лукин поспешил поделиться ошеломляющей новостью с товарищами. Работали они в дальних частях собора, и не могли быть свидетелями.
Убедившись, что Куранову можно все сказать, -- могила человек, не выдаст, -- он жаловался:
-- Ведь обидно, Михаил Демидович, ей-Богу, обидно! Весь подряд на эту, можно сказать, египетскую работу, за пятнадцать тысяч взяли! Восемь человек -- артель, третий год работаем, весь материал наш: еле-еле прокормиться хватает. А в отчетах они, вы думаете, сколько проставят? Бедно, бедно тысяч полтораста... Капризов-то, руготни сколько съешь за это время: явится -- орет, наводит критику: "Лентяи, лежебоки, э.... дети", обидно, честное слово, обидно...