Слуга в мишурных позументах подошел к рампе и вставил белый четырехугольный картон с цифрой 13 в металлическую рамочку, прикрепленную к стержню.
Куранов машинально взглянул в длинную программу. Тринадцатый номер означал итальянскую плясунью Виоланту. Имя ее было напечатано жирным шрифтом. Она считалась в этом кафешантане звездой.
Куранов, питавший слабость ко всему итальянскому, отложил альбом и приготовился смотреть.
Виоланта захватила его с первой минуты своего появления на сцене. Она была красива, пластична. Короткая неаполитанская юбочка открывала стройные ноги. С каким-то "маргариновым" итальянцем, -- у него был пестрый чулок на голове, вместо рыбачьего колпачка, -- Виоланта проплясала тарантеллу. Моментами она была грациозно-лукавая, шаловливая, кокетливая. Это сменилось волной неудержимо бурной и знойной страсти. А там -- нега ленивая, томная, обволакивающая и каждое па, малейший изгиб молодого упругого тела -- все дышало артистической, продуманной законченностью.
И когда Виоланта замерла в победной позе торжествующей женщины, откинувшись с высоко поднятым тамбурином, а мужчина с чулком на голове стоял перед нею коленопреклоненный, состроив себе ремесленно-восхищенное выражение, -- весь зал дружно рукоплескал прекрасной тарантелле.
И едва ли не громче всех -- Куранов. Пляска Виоланты навеяла ему полустертые временем настроения молодости.
-- Здравствуйте, дорогой маэстро, вот приятная встреча! -- услышал художник сочный, самодовольный, раскатистый баритон.
Это был гвардейский полковник из Петербурга. Полный, упитанный, со светлыми пушистыми усами и с громким именем князя Солнцева-Засекина.
-- А я здесь по делам: одно из моих имений -- в восемнадцати верстах от города. Позвольте присесть на минутку, я с компанией: мы в отдельном кабинете...
Солнцев-Засекин положил белые пухлые пальцы на эфес сабли.