Под звуки "ой-ры" оборванец-апаш отплясывал со своей подругой что-то разнузданное и неприличное. Некоторые из публики, в особенности столы с подвыпившими молодыми людьми приказчичьего типа, громко подпевали оркестру.
Виоланта, чистая, немая, загадочная, средь этого кабацкого хаоса, мешала своей скромный чай, опустив темные веки с длинными ресницами.
Куранов набрасывал в альбом ракурс ее головки. Сунулся было официант подавать ужин. Куранов сделал ему движение рукой:
Погоди, мол, не до тебя сейчас!..
5
В своей жизни Куранов немало исполнил работ по церковной живописи. Мастер таланта исключительного, изящный колорист, -- в этой области Куранов не открывал новых путей. Он верил, но это была спокойная, неглубокая вера, без исканий. В своих композициях он не добивался цельности религиозно-молитвенного настроения. Он увлекался красками, пышностью ярких драпировок, внешним блеском. Что-то скорее католическое было в его иконах.
Мода на подражание древним византийцам не коснулась его.
"Земной" и чувственный, Куранов не мог увлекаться бесплотным аскетизмом. А чтобы покривить душой модного течения ради, для этого он был слишком искренний и прямой.
Две недели кусочек стены, отведенный Куранову для второй картины, оставался совершенно чистым. "Что-то" мешало художнику приступить к работе. Не отсутствие мотива, нет. Ведь на вопрос Лукина он ответил, что хочет написать Богоматерь с Младенцем. И он не менял своего решения. Но в каком именно духе написать -- вот что его затрудняло. Он так набил руку и такая у него была богатая техника, что в два-три дня он мог бы легко и красиво закончить образ, пред которым знатоки художества задержались бы не на одну минуту. Они отметили бы достоинства: чарующую улыбку, нежность прорисовки лица, воздушность и легкость тканей. Но это изображение никого не потрясло бы. Молитвенная восторженность не вытеснила бы спокойного и ясного любования. А теперь, именно теперь, когда кругом в комитете такое враждебное настроение, ему хотелось бы создать вещь поразительной силы, пред которой затихло бы, смолкло недоброжелательное, злобное шипение. Но для этого надо "увидеть", почувствовать свою Мадонну, а Куранов не видел и не чувствовал. Он с досадой отстранял все эти шаблонно-слащавые образы, что глядели на него отовсюду. Он хандрил, нервничал, задумывался. Черты его, озаренные внутренними исканиями, как будто стали тоньше, острее, духовней. Подбородок не казался таким массивным.
Лукин с благоговением думал: