Помертвевший Лукин прилип к стене, словно желая в нее втиснуться.
И хотел догнать Куранова и не мог, не смел, ноги не слушались... Столбняк нашел...
А Куранов дрожащими руками укладывал свои чемоданы. Горячие разноцветные искры прыгали и кружились в его глазах. Стремительный хаос рвущихся коротких мыслей пронзался одною: скорей, скорей из этого проклятого места! Он устал, измучился бороться. Ему физически противно было бы увидеть еще раз Шелковникова, объясняться с ним. Да и какие могут быть объяснения с этим человеком?.. Невежественным, недобросовестным, некультурным...
Успокоившись, придя в себя, он сделает из Петербурга запрос... Но теперь, сейчас, он задохнулся бы здесь, -- останься он еще хоть на день. И даже призрак, смутный, томный, какой-то катастрофы, переплетенный с его "Богоматерью", не мог бы остановить его. Прочь отсюда скорее, прочь! А там, там он еще повоюет с этим самодуром. Вопрос настолько важен, что его следует, даже необходимо перенести в печать, сделать достоянием газет, общества. Если призвать на помощь к тому же кой-какие крупные связи, неизвестно, чья возьмет, и удержится ли еще Шелковников на своем генерал-губернаторском посту?
Он уехал с ночным поездом. Он заперся в купе, не мог спать и лишь урывками забывался беспокойной, кошмарной дремой. Чудились полчища косматых вандалов с палитрами вместо щитов, и кистями вместо копий... Они гонятся, преследуют его, а он не может двинуться с места, скованный леденящим ужасом, онемевший... во рту -- металлический вкус.
Шелковников дождался съезда комитета. Губернатор мягко заикнулся было о том, что Рафаэль писал с Форнарины. Тяжелый тусклый взгляд Шелковникова пресек эти исторические справки.
Генерал-губернатор обратился к владыке:
-- В вашем присутствии, ваше преосвященство, я даже не знаю, как сказать, не подыщу слова?..
-- Блудница, -- подсказал архиерей.
-- Вот, именно, блудница, блудница из вертепа! А благочестивые прихожане будут на нее молиться.