Он вынул из внушительного бумажника бледно-голубую тетрадку, обмакнул перо в массивную чернильницу французской бронзы, твердо и крупно выписал чек на тридцать пять тысяч и молча, не глядя, подсунул его Шелковникову. Тог взглянул, порвал и бросил в корзину. И началось какое-то безмолвное состязание. Казалось, эти два человека упражняются в новой игре, сочиненной для глухонемых. Международный брюнет писал один за другим чеки, повышая в каждом сумму на десять тысяч, а Шелковников рвал, поочередно, кидая в корзину. И когда докатились к семидесяти пяти тысячам, Шелковников аккуратно вчетверо сложил голубенький чек своими красными узловатыми пальцами и произнес:
-- Наведайтесь завтра, в это же время, -- испробую все, что в моей власти.
С присущей ему благовоспитанностью, граф Карховский попросил Куранова от имени его высокопревосходительства немножко подождать.
В приемной была еще какая-то "траурная" дама, был горбоносый и пышноусый седой поляк.
"Вот бы написать его", -- мелькнуло у Куранова.
В этом положении, как сейчас, Куранов очутился едва ли не впервые; в положении чуть ли не просителя. Он сидит, ждет... Так мало похоже на визит. А в сущности, свою поездку в генерал-губернаторский дворец Куранов считал скорей визитом. Шелковников ему не начальство; зависимости никакой. Здесь для всего края он сатрап, гроза, но для него, Куранова...
Подобно большинству выдающихся художников, Куранов свысока смотрел на бюрократическую иерархию... Вот они чиновники в орденах, звездах, белые штаны, а пусть попробуют написать роман, сочинить оперу, создать картину...
И, сидя в шелковниковской приемной, он вспоминал, как в Петербурге министры и особы третьего класса мило навязывались к нему в мастерскую. Петербургский сановник тонко умеет прятать свое олимпийское величие -- там этим не удивишь никого...
Хотя Куранов и не угадывал ясно, как встретит его генерал-губернатор, но чуял какой-то несимпатичный, враждебный оттенок. И поэтому, самолюбивый и горячий, сын ливненского дьячка, создавший себе завидное положение своим талантом, превосходно говоривший по-итальянски, а по-французски, наверное, лучше самого генерал-губернатора, -- он приготовился к отпору. Одна мысль, что его могут здесь попытаться оскорбить, унизить, -- залила румянцем крупные черты Куранова.
Вот вышел из кабинета щеголь международного типа с портфелем. Вышел такой сияющий. Траурная дама бросила на него взгляд, полный сухой и колючей зависти. Горбоносый пан теребил свои пышные седые усы, и только в этом сказывалось нетерпение, -- лицо его было бесстрастно.