Глаза Бочарова то бегали при этом, то с кротким доверием устремлялись на собеседника. Если собеседник спешил уйти, Антип Саввич хватал его за пуговицу:
-- Нет, вы подумайте!
Бочаров посмотрел в газете приемные часы графа, выутюжил фрак, "навел красоту" у парикмахера и поехал в министерство. В обширной, бесстрастного казённого типа приемной было много самого разнообразного люда. Были звездоносцы. Они утратили свое обычное олимпийское величие, громкий голос, непринужденную плавность манер. Они робко посматривали на заветную дверь и трогали пальцем шейные ордена, словно желая убедиться, на месте ли. Были архиереи, монахи, офицеры, дамы. И у всех такой робкий смиренный вид, словно каждый имел наготове прошение о бедности.
Могущество Причетникова выплыло для Антипа Саввича во всей своей реальной подавляющей громадности. Звезды, мундиры, ленты сначала ослепили его, придавили. Он оробел, съёжился, но не надолго. Чрез минуту он шушукался с важным курьером, сунул в руку целковый, сделался у него своим человеком и обеспечил себе прием.
Чиновник, молодой, прилизанный, чистенький, в новеньком вицмундире сидел у столика и записывал фамилии. К нему наклонялись и осторожно-искательно спрашивали о чем-то генералы, камергеры, губернаторы. Он знал свою силу и отвечал с жестковатой, почти небрежной учтивостью.
Дежурный курьер дергал шнурок и дверь в таинственный кабинет бесшумно распахивалась. От нечего делать, томясь ожиданием, Антип Саввич следил за выходившими оттуда. Одни появлялись с достоинством, желая хранить полную непроницаемость, другие вылетали красные, взволнованные, третьи не пытались даже скрыть убитого подавленного вида.
Бочаров успел сделаться своим человеком и у канцелярского чиновника. Он юлил вокруг него, с нетерпением следя, как тот вычеркивал из длинного списка фамилии уже представившихся графу. Наконец пришла очередь и Антипа Саввича.
-- Пожалуйте-с! -- коснулся курьер его локтя.
-- Господи благослови! -- мысленно прошептал Бочаров. Еще оставалось до двери шагов пять. Курьер дернул шнурок, дверь плавно распахнулась, Бочаров на мгновение зажмурил глаза. Он очутился в громадном кабинете. Письменный стол, величиной с бильярд, казался маленьким, затерянным в глубине комнаты. Но сидевший за столом высохший пергаментный Причетников показался Бочарову гигантом. Воскресшая и перевоплотившаяся в русского государственного человека мумия одного из Рамзесов не шелохнулась. Выцветшие, мутные и вместе с тем проницательные, острые глаза как будто созерцали невидимую святыню.
Бочаров отвесил глубокий поясной поклон и на цыпочках, скрипя ботинками, подошел вплотную к столу. Хриплым пересохшим голосом обратил он внимание графа на свою особу: