-- Я человек скромный...
-- И тебе не стыдно клеветать на себя! Ты скромный! Васюк, по совести: похож он на скромного? Когда я уезжал заграницу, я оставил тебя порядочным нахалом. А теперь вижу -- так совсем обнаглел.
Бочаров охватил Калантарова п приподнял, делая вид, что желает его бросить на пол.
-- Смотри, Иллиодорушка, побью я тебя за твои нечестивый язык.
-- А все-таки у тебя вместо святого -- высосанная спаржа. Человек способный, умеешь писать, рисовать и вдруг стал Бог знает что делать!
Бочаров нахмурился, уже не притворно, а всерьез.
-- Ты, брат, знаешь ли, лучше оставь меня в покое. Еже писах, писах! Я знаю, что я делаю, очень хорошо знаю... Идите, господа, минут через десять я подойду.
В традиционном "Золотом Якоре", где собирались художники еще Брюлловских времен, невдалеке от органа сидели за столом Калантаров, худощавый поляк Монюшко -- прекрасный колорист и светский портретист, Васюк и еще два живописца.
Подвыпившие купчики спросили "порцию Дунайских волн". Лакей вставил валик, со скрипом завел машину и орган оглушительно захрипел старый заунывный вальс. Калантаров поморщился.
-- Отвык я в Париже от этого варварского инструмента. Вообще там живут красивей и легче. Вот соленых закусок давно не ел. Дай-ка нам, братец, икорки свеженькой, семги, редиски, водочки -- давно не пил этого зелья.