С пылающим от оскорбления лицом покинула княгиня телефонную будку.
И долго она не могла простить себе.
-- Боже, обращаться к подобной твари!..
Кто-то надоумил княгиню.
-- А вы попробуйте выставить портрет... Почем знать, быть может с выставки его кто-нибудь купит...
И вот княгиня обратилась в Арнольду Робертовичу Бауэру.
На другой день бородатый Никита приехал за портретом. Утро было солнечное, яркое и свет ликующий, ясный озарял балерину Николаеву, когда она еще не была балериной.
Это была скорее даже картина. Танцовщица в тюнике, напоминавшем газовый колокольчик, и в телесном розоватом трико, обтягивавшем упругие сильные ноги, стояла у рампы, улыбаясь и приложив палец к губам. Снизу всю фигуру освещал огонь рампы. Бледно-красноватыми рефлексами скользил он по стройным ногам, по худеньким обнаженным рукам и озарял все лицо, смуглое с резкими чертами и большим нерусским носом. Задорные, кокетливые искры тлели в глазах. Княгиня без дрожи видеть не могла этого взгляда, уже отравленного поклонением женщины, женщины подмостков.
Портрет был красиво задуман, красиво исполнен. И если не пленял особенной психологической глубиной, то с точки зрения декоративной живописи он заслуживал внимания знатока. Передан был "тельный" тон рук, груди и высокой, тоненькой шеи. Воздушным казался газовый тюник, написанный с умышленной небрежностью мастера. Шелковое трико было бесподобно "тушевано".
Никита, понаторевший среди картин около Бауэра, оскалился: