Приехал он к нам в академию откуда-то из провинции, чуть ли не из московской школы. Всегда обтрепанный, грязный, но всегда было в его внешности что-то вызывающее. Зимою он выдумывал какие-то нелепые шапки с наушниками, причем по ветру за ними развевались длинные шнурочки. То вдруг закатит себе галстук величиною с доброе полотенце, то -- жилет и панталоны в резкую вопиющую клетку, а куртка, к слову сказать, безобразно короткая, -- форменная, академическая.
Пишет он этюды, -- рисунок не Бог весть какой, но колера -- прямо изумительные иногда по красоте! Займется офортом, -- с натуры, конечно, от себя он ничего не делал, -- глядишь, -- интересное пятно!
Академическая молодежь прокричала Буйлова: "Талант!".
Надо было видеть его осанку, походку, манеру носить голову, -- сам черт не брат!.. Возомнил себя гением. Все остальные, кроме него -- дураки, идиоты, бездарности. Он никому не давал проходу. Его боялись. Появление Буйлова в нашей академической столовой вносило с собою страх и трепет...
Он садился за стол, развалившись и вытянув ноги, толкая соседей. А глаза намечали себе жертву. В большинстве случаев жертвою был какой-нибудь академист, имеющий успех на выставках. На него-то Буйлов всей своей тяжестью и обрушивался!
-- Ах ты, болван, безграмотная скотина! Ты думаешь, если тебя покупают, если разные безмозглые писаки строчат про тебя в глупых газетах, -- так ты талант! Бездарность! Мразь! Червь ничтожный! Мазила! Тебе крыши писать, а не картины!
Академист -- ни жив, ни мертв -- озирается, сконфуженный, красный. Хоть бы сквозь землю провалиться!.. А Буйлов, закусив удила, все дальше и дальше:
-- Все вы бездарности! Всем вам грош цена! И профессора -- бездарности! Что, я к ним учиться приехал, что ли!.. Да мой один нашлепок лучше всех ихних картин... Художники!..
Если жертва, изведенная до белого каления, осмеливалась возражать, Буйлов орал на всю столовую громовыми раскатами:
-- Молчать, паршивец!.. Как ты смеешь?.. Морду всю разобью!..