Интересенъ послѣдній портретъ Толстого. Левъ Николаевичъ глубоко сидитъ въ креслѣ, положивъ свои характерныя блѣдныя руки на подлокотники. Очень трудная и сложная экспрессія лица. Что-то мягкое, мирное и кроткое, и вмѣстѣ какой-то напряженный протестъ, властно поднимающійся откуда-то изнутри. Вся жизнь старческаго, и въ то-же время молодого, могучаго духомъ существа сконцентрировалась въ глазахъ...
Розановь долго изучалъ, не смотрѣть, а именно изучалъ этотъ портретъ.
И повернувшись къ Рѣпину и пытливо глядя на него сквозь очки, сказалъ:'
-- А знаете, Илья Ефимовичъ, какъ-бы слѣдовало назвать?.. "Портретъ Льва Толстого"--это будетъ банально, да и кто не знаетъ, чей портретъ. А вотъ, назвать-бы его: "Не могу молчать"...
-- Ахъ, это очень удачно!-- подхватилъ Рѣпинъ.--Такъ и назову его, непремѣнно. Тѣмъ болѣе, что я хотѣлъ овладѣть психологіей Толстого, его послѣднихъ мучительныхъ раздумій...
И всѣ окружающіе искренно согласились, что болѣе удачнаго названія для толстовскаго портрета не подыскать.
Одинъ изъ горячихъ (поклонниковъ Рѣпина сталъ возмущаться нападками по адресу "Черноморской вольницы", со стороны художника новыхъ направленій.
Особеннаго сочувствія онъ не встрѣтилъ въ Ильѣ Ефимовичѣ.
-- Я вамъ скажу, отчасти, пожалуй, они правы, я самъ не доволенъ картиной... Многое тамъ не удовлетворяетъ меня. Надъ ней надо было-бы еще поработать. Я и не выставилъ-бы ее теперь, но товарищи-передвижники уговорили... Я не примирился съ мыслью оставить такъ ее навсегда. Я еще займусь ею...
-- Илья Ефимовичъ, а вы были на выставкѣ "Вѣнокъ Стефаносъ"?-- спросила одна изъ дамъ.