Къ полуночи метель утихла и звѣзды засіяли надъ спящими. Мистеръ Окгерстъ, котораго обычаи его промысла пріучили къ самому незначительному количеству сна, распредѣляя съ Томомъ караулъ, устроилъ такъ что ему досталась большая часть обязанности. Онъ объяснилъ Младенцу что ему часто приходилось проводить цѣлую недѣлю безъ сна.
-- Что же это вы дѣлали? спросилъ Томъ.
-- Игралъ, отвѣчалъ Окгерстъ:-- когда нападешь на счастье, на настоящее счастье, тогда не скоро устанешь. Счастье уйдетъ прежде. Счастье, это бѣдовое дѣло! продолжалъ игрокъ задумчиво.-- Все что о немъ можно знать, это что оно того и гляди измѣнитъ. И вотъ догадаться когда оно измѣнитъ -- въ этомъ вся штука. На насъ напало несчастье съ тѣхъ поръ какъ мы выѣхали изъ Покерфлета -- вы подвернулись и вотъ тоже попались. Пока еще можно держать карты, все хорошо. Потому что, прибавилъ игрокъ съ веселою непослѣдовательностью:-- "Я горжусь тѣмъ что служу Господу и готовъ умереть въ его воинствѣ". Наступилъ третій день, и солнце, оглядывая долину покрытую бѣлымъ ковромъ, увидѣло нашихъ изгнанниковъ когда они дѣлили между собой утреннія доли изъ своего постепенно уменьшающагося запаса. По странной особенности этого горнаго климата, его лучи разливали на зимнюю картину благодатную теплоту, какъ будто изъ состраданія и сожалѣнія о прошедшемъ. Но они освѣщали только груды снѣга взгроможденныя одна на другую вокругъ шалаша -- неизвѣстное, неизслѣдимое, безнадежное морѣ въ утесистыхъ берегахъ къ которымъ изгнанники все еще льнули. Сквозь удивительно чистый воздухъ виднѣлся вдали дымъ поднимавшійся отъ пастушьей деревни Покерфлетъ. Тетушка увидѣла его, и изъ высокой башни своей скалистой крѣпости метнула въ ту сторону свое послѣднее проклятіе., то былъ ея послѣдній упрекъ, и потому можетъ-быть онъ былъ облеченъ нѣкоторою торжественностью. Онъ облегчилъ ее, какъ она потихоньку сообщила герцогинѣ: "Вотъ вы пойдите сами, попробуйте, и увидите". Послѣ этого она возложила на себя обязанность занимать "дитя", какъ ей и герцогинѣ угодно было назвать Пайни. Пайни однако была далеко не ребенокъ, но по ихъ оригинальной теоріи это прозваніе служило только указаніемъ на то что она не держала себя непристойно и не употребляла проклятій на каждомъ шагу, и это дѣйствовало на нихъ какъ-то утѣшительно.
Когда ночь снова подкралась по ущельямъ, звуки аккордіона опять раздались возлѣ мерцающаго костра, то судорожно прерываясь, то утомительно растягиваясь. Но музыкѣ не удалось наполнить совершенно болѣзненную пустоту произведенную недостаточностью пищи, и Пайни предложила новое развлеченіе -- разказывать. Ни мистеръ Окгерстъ, ни его спутницы не имѣли охоты говорить о томъ что имъ пришлось испытать въ жизни, и это предложеніе тоже потерпѣло бы неудачу, еслибы не Младенецъ. Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ ему попался какой-то затерянный экземпляръ незатѣйливаго перевода Иліады г. Попа. Онъ очень хорошо запомнилъ содержаніе, и хотя посреди общепринятаго мѣстнаго нарѣчія своей родины совершенно забылъ слова и выраженія, но все-таки предложилъ что разкажетъ главныя происшествія поэмы. Такимъ образомъ Гомеровскіе полубоги снова спустились въ этотъ вечеръ на землю. Троянскій храбрецъ и хитрый Грекъ вступили въ борьбу на воздухѣ, и высокія сосны преклонились предъ гнѣвомъ Пелеева сына. Мистеръ Окгерстъ слушалъ съ спокойнымъ удовольствіемъ. Особенно занимала его судьба "ясеневыхъ каблуковъ" (Asli-keels) какъ Младенецъ съ упорствомъ называлъ "быстроногаго Ахиллеса".
Такъ при скудости пищи, за то съ Гомеромъ и аккордіономъ въ изобиліи, прошла цѣлая недѣля. Солнце снова покинуло изгнанниковъ, и снова изъ свинцоваго неба посыпались на землю снѣжные хлопья. Съ каждымъ днемъ тѣснѣе становилась вокругъ нихъ снѣжная ограда, и наконецъ они очутились запертыми посреди ослѣпительно бѣлыхъ стѣнъ, поднимавшихся на двадцать футовъ надъ ихъ головами. Становилось труднѣе и труднѣе поддерживать огонь; даже и деревья недавно упавшія не вдалекѣ были теперь уже на половину скрыты подъ грудами снѣга. И однако никто не жаловался. Женихъ и невѣста, отворачиваясь отъ грустнаго вида, смотрѣли другъ другу въ глаза и были счастливы. Мистеръ Окгерстъ хладнокровно примирился съ несчастливою игрой, которая очевидно вела къ проигрышу. Герцогиня веселѣе чѣмъ прежде заботилась о Пайни. Только тетушка, которая прежде была крѣпче всѣхъ, какъ будто слабѣла и блѣднѣла. Въ полночь десятаго дня она подозвала Окгерста къ своей постели.
-- Конецъ мой пришелъ, сказала она слабымъ и жалостнымъ голосомъ,-- но не говорите этого никому. Не будите ягнятъ. Возьмите узелокъ у меня въ головахъ и откройте.
Мистеръ Окгерстъ исполнилъ. Въ узелкѣ были тетушкины порціи за прошедшую недѣлю не тронутыя.
-- Отдайте ихъ этому дитяти, сказала она, указывая на спящую Пайни.
-- Вы убили себя голодомъ, сказалъ игрокъ.
-- Да, это такъ называется, сказала она слабо и легши на постель опять повернулась къ стѣнѣ и тихо уснула.