Онъ иногда заявлялъ о своемъ существованіи сочившеюся сыростью на стѣнахъ нижняго этажа, и влажное дыханіе его холодило нашу столовую, а ночью онъ наполнялъ смертельнымъ холодомъ весь домъ. Никакіе патентованные замки не могли удержать его, никакіе исполнительные листы не могли изгнать его. Зимою присутствіе его было осязательно; онъ подтачивалъ корня деревьевъ, онъ струился подъ поломъ кухни, онъ одѣлъ нездоровой плѣсенью стѣны веранды. Лѣтомъ онъ становился невидимкой, но тѣмъ не менѣе вліяніе его было ощутительно во всемъ околоткѣ. Онъ порождалъ колотье въ спинѣ, пробуждалъ застарѣлые ревматизмы и порою укладывалъ жильцовъ швейцарскаго домика въ постель. Онъ соблазнялъ маленькихъ дѣтей поиграть съ собой, но такія игры оканчивались обыкновенно скарлатиной, дифтеритомъ, коклюшемъ и корью. Порою онъ приставалъ къ взрослымъ, сильнымъ мужчинамъ, пока они не изнемогали и не протягивали ногъ. Но онъ держалъ въ порядкѣ растенія и такъ любилъ зелень, что одѣвалъ ею крыши и мостовую, стѣны и камни. Онъ вообще былъ невидимкой, какъ я уже сказалъ; но нѣсколько времени спустя послѣ моего переѣзда, я увидѣлъ однажды, какъ онъ распростиралъ съ холма свои сѣрыя крылья надъ долиной, подобно какому-то баснословному вампиру, который всю ночь сосалъ здоровую кровь сонныхъ обитателей и отяжелѣлъ отъ своего пиршества. Тогда-то я призналъ въ немъ melagria и узналъ, что жилищемъ ему служитъ ужасная долина міазмовъ, неправильно названная Счастливой Долиной!
Въ будни веселыя мелодіи неслись изъ литейныхъ заводовъ, напѣваемыя паровиками, а газовые заводы, расположенные по сосѣдству, порою наполняли воздухъ своими ароматами. Наша улица была обыкновенно тиха, но стоило только оступиться прохожему, чтобы привлечь всѣхъ обитателей въ окнамъ, и неосторожному разинѣ приходилось проходить мимо баттареи голубыхъ и черныхъ глазъ, устремленныхъ на него съ обѣихъ сторонъ улицы. Проѣзжающій экипажъ заставлялъ дрожать домъ и звенѣть посуду на столѣ. Хотя вообще сравнительно вѣтеръ мало тревожилъ насъ, однако порою порывы вихря залетали и въ нашу улицу и безумно свирѣпствовали въ ней, пока не утихали. До сихъ поръ въ моей памяти живо сохранилось зрѣлище одного шарманщика, который былъ подхваченъ шаловливымъ вихремъ на одномъ концѣ улицы и буквально вытолкнутъ съ другого конца, не взирая на всѣ усилія найти твердую точку опоры.
Въ нашемъ околоткѣ люди жили въ тѣснотѣ, но не отличались общительностью. Изъ оконъ моей спальной я могъ ясно отличить, какія кушанья подавались за столомъ у моего сосѣда, между тѣмъ какъ онъ съ своей стороны могъ тоже безпрепятственно ознакомиться съ тайнами моего туалета. Совсѣмъ тѣмъ этотъ "низкій порокъ -- любопытство" регулировался извѣстными законами и своего рода рыцарство сдерживало нашу наблюдательность. Одна хорошенькая дѣвушка, спальня которой служила маякомъ для всѣхъ сосѣднихъ глазъ, однажды попала въ фокусъ зрительной трубки, находившейся въ рукахъ одного изъ нашихъ остроумныхъ юношей; но этотъ поступокъ вызвалъ такое поспѣшное и единодушное порицаніе со стороны всѣхъ женатыхъ мужчинъ и холостяковъ, не имѣвшихъ зрительной трубы, что болѣе не повторялся.
Этимъ краткимъ очеркомъ я заключу свой отчетъ объ околоткахъ, которые я покинулъ. Съ тѣхъ поръ я уже разстался со многими другими, но они вообще представляли общія черты съ тѣми тремя, которые я пытался здѣсь описать. Я предлагаю ихъ какъ типы, заключающіе рельефныя особенности всѣхъ остальныхъ. Пусть неосторожный читатель не спѣшитъ съ перемѣной квартиры. Мой опытъ купленъ не дешево. Перевозчики обогатились на мой счетъ. Квартирные агенты узнали меня и остались мною довольны, хозяева домовъ радушно привѣтствовали меня. Сила привычки все еще побуждаетъ меня заглядывать въ объявленія, которыя мнѣ попадаются на улицахъ, и даже телеграммы съ театра войны не могутъ отвлечь моего вниманія отъ страницы объявленій въ моей газетѣ. Ковры мои выкраивались на всѣ лады, чтобы подойти къ комнатамъ самой оригинальной формы, начиная съ параллелопипеда и кончая шестиугольникомъ. Много мебели посѣялъ я на прежнихъ квартирахъ. Мои члены покоились на непокрытыхъ коврами полахъ, мое тѣло летало съ плохо уставленной кровати. Мнѣ доводилось обѣдать въ пріемной и ночевать въ кухнѣ. И между тѣмъ результатъ всѣхъ этихъ жертвъ и испытаній я могу кратко выразить въ извѣщеніи, что нахожусь наканунѣ того, чтобы распрощаться съ моимъ теперешнимъ околоткомъ.
V.
Идиллія Редъ-Гоча.
Санди былъ очень пьянъ. Онъ лежалъ подъ кустомъ азалій, почти въ той же позѣ, въ какой свалился подъ кустъ, нѣсколько часовъ тому назадъ. Какъ долго пролежалъ онъ въ этомъ видѣ -- онъ и самъ не зналъ, да и не печалился объ игомъ. Долго-ли еще пролежитъ онъ тутъ -- это его также мало заботило. Спокойная философія, результатъ физической организаціи, руководила его нравственными качествами.
Зрѣлище пьянаго человѣка вообще, а этого пьянаго въ особенности, не было, замѣчу съ сожалѣніемъ, настолько ново въ Редъ-Гочѣ, чтобы возбудить чье-либо вниманіе. Рано поутру какой-то мѣстный сатирикъ воздвигнулъ временный памятникъ надъ головой Санди, съ слѣдующей надписью: "Дѣйствіе виски Макъ-Коркля,-- убиваетъ въ сорока шагахъ", и нарисованной рукой, укапывавшей по направленію въ питейному заведенію Макь-Коркля. Но это, полагаю, подобно большинству мѣстныхъ сатиръ, была чистѣйшая личность. За исключеніемъ этого шутника, никто не безпокоилъ Санди. Мулъ, бродившій на волѣ, объѣлъ скудную траву, росшую возлѣ него и любопытно глазѣлъ на распростертаго человѣка; бездомная собака, съ той глубокой симпатіей, которую питаетъ ея порода къ пьянымъ людямъ, облизала его пыльные сапоги и свернувшись у его ногъ, мигала на солнце.
Тѣмъ временемъ тѣни отъ сосенъ медленно протянулись до противоположной стороны дороги. Солнце опускалось все ниже и ниже, а Санди все еще лежалъ неподвижно. Но вотъ, покой философа, подобно тому, какъ это бываетъ со многими философами, былъ нарушенъ вторженіемъ не-философскаго пола.
"Миссъ Мери", какъ ее звало ввѣренное ей небольшое дѣтское стадо, которое она только-что распустила изъ школы, совершала свою послѣ-обѣденную прогулку. Замѣтивъ необыкновенно красивую вѣтку азалій, она перешла черезъ улицу, чтобы сорвать ее, причемъ осторожно приподняла свое платье, пробираясь по красной пыли не безъ отвращенія и кошачьихъ ухватокъ.