Тѣмъ временемъ общественное мнѣніе въ Санди-Баръ вооружилось противъ Тенесси. Онъ былъ извѣстенъ, какъ игрокъ и былъ заподозрѣнъ какъ воръ. Это подозрѣніе распространилось также и на пріятеля Тенесси; его дружеское отношеніе къ послѣднему послѣ вышеупомянутой исторіи могло быть объяснено только предположеніемъ, что ихъ связываетъ преступленіе. Наконецъ виновность Тенесси стала ясна, какъ божій день. Однажды онъ нагналъ какого-то пришлеца, который шелъ въ Редъ-Логъ. Пришлецъ сообщалъ впослѣдствіи, что Тенесси занималъ его всю дорогу интересными разсказами, но потомъ ни къ селу, ни къ городу заключилъ бесѣду слѣдующими словами: "а теперь, молодой человѣкъ, я васъ попрошу одолжить мнѣ вашъ ножъ, ваши пистолеты и ваши деньги. Видите ли, ваше оружіе могло бы поставить васъ въ затруднительное положеніе въ Редъ-Логѣ, а ваши деньги только послужатъ соблазномъ для воровъ. Вы, кажется, говорили, что живете въ Санъ-Франциско. Почту за долгъ явиться къ вамъ". Кстати будетъ тутъ засвидѣтельствовать, что у Тенесси было много юмору, который не покидалъ его ни въ какихъ серьезныхъ дѣлахъ.

Это дѣяніе его было послѣднимъ. Редъ-Логь и Санди-Баръ ополчились за-одно на грабителя. На Тенесси устроили облаву, какъ на его прототипъ, сѣраго медвѣдя. Когда онъ увидѣлъ себя окруженнымъ со всѣхъ сторонъ, то сдѣлалъ отчаянное усиліе, пробился сквозь толпу, выстрѣлилъ въ нее изъ пистолета и продралъ въ медвѣжье ущелье. Но на другомъ концѣ его онъ былъ остановленъ маленькимъ человѣчкомъ на сѣрой лошади. Оба человѣка молча поглядѣли другъ другу въ лицо. Оба были безстрашны, оба исполнены самообладанія и независимости; оба представляли такой типъ цивилизаціи, который въ семнадцатомъ столѣтіи назвали бы геройскимъ, а въ девятнадцатомъ зовутъ попросту "безпутнымъ".

-- Какія у тебя карты въ рукахъ, говори? проговорилъ Тенесси спокойно.

-- Два короля и тузъ, отвѣчалъ другой также спокойно, показывая ему два револьвера и ножъ.

-- Ну, такъ я проигралъ! возразилъ Тенесси, и съ этими словами отбросивъ свой безполезный пистолетъ, сдался и послѣдовалъ за своимъ побѣдителемъ.

Ночь была теплая. Прохладный вѣтерокъ, который поднимается обыкновенно вмѣстѣ съ солнечнымъ закатомъ изъ-за зубчатыхъ горъ, въ этотъ вечеръ не дулъ надъ Санди-Баръ. Маленькое ущелье было пропитано запахомъ смолы, и плавучій лѣсъ издавалъ слабыя, гнилыя испаренія. Лихорадочное оживленіе протекшаго дня и его бѣшеныя страсти все еще одушевляли лагерь. Огни безпокойно двигались вдоль берега рѣки, но не отражались въ ея мутныхъ волнахъ. На темномъ фонѣ сосенъ яркимъ пятномъ блестѣли окна стараго чердака, надъ почтовой станціей и сквозь окна, лишенныя занавѣсей, посторонніе наблюдатели могли видѣть фигуры тѣхъ людей, которые были заняты рѣшеніемъ участи Тенесси. А надъ всѣмъ этимъ возвышалась рѣзко окаймленная темнымъ небосклономъ Сіерра, отдаленная и безстрастная, увѣнчанная еще болѣе отдаленными, еще болѣе безстрастными звѣздами.

Процессъ Тенесси велся съ тѣмъ безпристрастіемъ, какое только было совмѣстимо съ судьей и присяжными, чувствовавшими себя до нѣкоторой степени обязанными оправдать своимъ приговоромъ предварительныя неправильности ареста и обвиненія. Законъ Санди-Бара былъ неумолимъ, но не мстителенъ. Возбужденіе и личныя неудовольствія улеглись. Захвативъ Тенесси въ свои руки, поселенцы готовы были выслушать все, что защита могла сказать въ его пользу. Увѣренные въ томъ, что его слѣдуетъ повѣсить, они готовы были предоставить защитѣ больше простора, чѣмъ того желалъ самъ этотъ безпутный и беззаботный человѣкъ. Судья казался болѣе встревоженнымъ, чѣмъ подсудимый, который удивлялъ своимъ хладнокровіемъ и очевидно ощущалъ злобное удовольствіе въ сознаніи той отвѣтственности, которую онъ взваливалъ на поселенцевъ.

-- Я не вистую вамъ въ этой игрѣ, былъ его неизмѣнный отвѣтъ на всѣ задаваемые ему вопросы. Судья, который именно и захватилъ его, смутно пожалѣлъ одну минуту, что не застрѣлилъ его на мѣстѣ, но тотчасъ же отогналъ эту мысль, какъ недостойную его юридическаго ума. Тѣмъ не менѣе, когда раздался стукъ въ дверь и было сообщено, что пріятель Тенесси желаетъ дать показаніе въ пользу подсудимаго, то его тотчасъ же впустили. Быть можетъ младшіе изъ присяжныхъ, которымъ вся процедура суда казалась утомительно скучной, обрадовались его приходу, какъ развлеченію.

Пріятель Тенесси отнюдь не отличался внушительной осанкой. Малорослый и широкоплечій, съ четырехугольнымъ, краснымъ какъ кирпичъ отъ загара лицомъ, облеченный въ куртку и панталоны изъ грубаго полотна, забрызганные красной грязью, онъ показался бы при всякихъ другихъ обстоятельствахъ чуднымъ, а при настоящей обстановкѣ казался даже забавнымъ. Въ то время какъ онъ остановился, чтобы свалить къ ногамъ тяжелый ковровый мѣшокъ, который онъ несъ на плечахъ, стало очевиднымъ, что матерія, изъ которой были сшиты его панталоны, предназначалась совсѣмъ къ другому употребленію, судя по надписямъ и штемпелямъ, испещрявшимъ ее. Тѣмъ не менѣе, онъ подошелъ съ серьёзной торжественностью, пожалъ поочереди руку всѣмъ присутствующимъ съ сдержаннымъ радушіемъ, обтеръ свое серьёзное, смущенное лицо краснымъ бумажнымъ носовымъ платкомъ, который былъ лишь чуть-чуть свѣтлѣе его лица, положилъ свою мощную руку на столъ, какъ-бы ища опоры, и обратился къ судьѣ съ слѣдующей рѣчью:

-- Я только-что проходилъ мимо, началъ онъ, какъ-бы извиняясь, и подумалъ: дай-за загляну, да посмотрю: какъ идутъ дѣла Тенесси -- моего пріятеля. Какая жаркая ночь. Я не запомню, чтобы у насъ когда-нибудь стояла такая погода.