Наступило длинное сухое лѣто. Травка, зазеленѣвшая въ первые весенніе дни надъ могилой Смита, высохла и почернѣла, но учитель, которому случалось проходить въ праздничные дни мимо маленькаго кладбища, не мало дивился, замѣчая, что могила осыпана полевыми цвѣтами и простенькіе вѣнки украшаютъ небольшой крестъ изъ еловаго дерева. Большею частію вѣнки эти бывали сплетены изъ душистой травы, которую школьники охотно держали въ своихъ пюпитрахъ, пополамъ съ цвѣтами каштановъ, бузины и лѣсныхъ анемоновъ; порою учитель замѣчалъ присутствіе темно-синяго колокольчика, волчьяго корня или ядовитаго аконита. Въ странной ассосіаціи этихъ зловредныхъ растеній съ вниманіемъ къ памяти покойнаго было нѣчто такое, что ущемило учителя за самое сердце. Однажды во время длинной прогулки, проходя по лѣсистому гребню горы, онъ набрелъ въ самой густой чащѣ лѣса на Млиссъ, которая возсѣдала, на импровизованномъ тронѣ, на переплетенныхъ между собою вѣткахъ поваленной ели; на колѣняхъ у ней лежали различныя травы и еловыя шишки, и она напѣвала про себя одну изъ негритянскихъ пѣсенокъ, убаюкивавшихъ ее въ младенческіе годы. Узнавъ его издали, она очистила ему мѣсто на своемъ возвышенномъ тронѣ, и съ важнымъ и покровительственнымъ видомъ гостепріимной хозяйки, который былъ бы смѣшонъ, еслибы не былъ такъ серьёзенъ, принялась угощать его дикими яблоками и еловыми шишками. Учитель воспользовался этимъ случаемъ, чтобы объяснить ей зловредныя и ядовитыя свойства волчьяго корня, который красовался у ней на колѣняхъ въ числѣ другихъ растеній, и взялъ съ нея обѣщаніе не рвать его, пока она находится на его попеченіи. Добившись этого обѣщанія, учитель успокоился, такъ какъ зналъ уже по опыту, что на слово Млиссъ можно было положиться.
Изъ числа убѣжищъ, предложенныхъ Млиссъ, когда исправленіе ея сдѣлалось общеизвѣстнымъ, учитель избралъ для нея домъ миссисъ Морферъ, женщины мягкой и добродушной, слывшей въ молодые годы подъ названіемъ "степной розы". Будучи изъ тѣхъ личностей, которыя ведутъ ожесточенную борьбу съ собственной природой, миссисъ Морферъ, путемъ цѣлаго ряда жертвъ и самоистязаній, подчинила наконецъ свою врожденную безпечность принципамъ "порядка", которыя она за-одно съ м-ромъ Попе считала "главнымъ закономъ неба". Но она никакъ не могла справиться со своими домочадцами. Не говоря уже о супругѣ, которому случалось прегрѣшать противъ порядка,-- природныя свойства ея откликались въ дѣтяхъ. Ликургъ навѣдывался въ буфетъ между трапезами, а Аристидъ приходилъ изъ школы безъ сапогъ, оставляя эту важную статью туалета за порогомъ, чтобы имѣть удовольствіе прогуляться босыми ногами по полу. Октавія и Кассандра не берегли платья. Единственнымъ исключеніемъ являлась Клитемнестра Морферъ, пятнадцатилѣтняя дѣвица. Она была олицетвореніемъ материнскаго идеала: опрятна, аккуратна и скучна.
Миссисъ Морферъ въ невинности души воображала, что "Клити" могла служить утѣшеніемъ и примѣромъ для Млиссъ. Поддавшись этому самообольщенію, миссисъ Морферъ то-и-дѣло указывала на Клити Млиссъ, когда послѣдняя "дурно вела себя". Поэтому учитель не удивился, услышавъ, что мать позволила Клити посѣщать школу, очевидно имѣя въ виду поощрить учителя и показать хорошій примѣръ Млиссъ и остальнымъ. "Клити" была вѣдь настоящей леди. Она унаслѣдовала наружность матери и, въ силу климатическихъ условій мѣстности, рано расцвѣла. Юношество Покеръ-Флата, для котораго такой цвѣтовъ былъ въ диковину, вздыхало по ней въ апрѣлѣ и изнывало въ маѣ. Влюбленные юноши толпились у дверей школы въ моментъ распущенія ученицъ. Нѣкоторые ревновали къ учителю.
Быть можетъ, это послѣднее обстоятельство открыло глаза учителю. Онъ не могъ не замѣтить, что Клити была романтична; что въ школѣ она требовала, чтобы ей удѣляли много вниманія; что перья ея бывали неизмѣнно худы и требовали починки; что обыкновенно эту просьбу она сопровождала такимъ умоляющимъ взглядомъ, который плохо вязался съ ничтожностью услуги, требуемой ею; что иногда она позволяла себѣ класть свою бѣлую, пухлую руку на его руку, въ то время, какъ онъ исправлялъ ея тетрадь; что она всегда краснѣла при этомъ и отбрасывала назадъ свои бѣлокурые локоны. Не помню: говорилъ ли я, что учитель былъ молодой человѣкъ,-- впрочемъ, это не важно. Онъ былъ безпощадно вышколенъ въ той школѣ, которую Клити только еще начинала проходить, и, вообще говоря, выдерживалъ нѣжные взгляды и кокетливыя ужимки, какъ настоящій юный спартанецъ. Быть можетъ, то обстоятельство, что онъ большею частью бывалъ впроголодь, способствовало его аскетизму. Онъ вообще избѣгалъ Клити, но я слышалъ, что однажды вечеромъ, когда она прибѣжала въ школу за какой-то вещью, будто бы позабытой ею и которой она никакъ не могла найти, пока учитель не взялся проводить ее до дому, онъ былъ съ нею очень любезенъ, частію, я полагаю, потому, что такое поведеніе его подливало новую горечь и желчь въ удрученныя сердца поклонниковъ Клитемнестры.
На другое утро послѣ этого трогательнаго эпизода, Млиссъ не явилась въ школу. Наступилъ полдень, а Млиссъ не приходила. Изъ отвѣтовъ Клити оказалось, что онѣ вмѣстѣ шли въ школу, но что своенравная Млиссъ свернула въ другую сторону. Прошло утро, но Млиссъ не показывалась. Вечеромъ онъ пошелъ къ миссисъ Морферъ, материнское сердце которой было не на шутку встревожено. М-ръ Морферъ весь день проискалъ Млиссъ, но безуспѣшно. Аристидъ былъ заподозрѣнъ въ сообщничествѣ, но успѣлъ убѣдить домашнихъ въ своей невинности. Миссисъ Морферъ питала сильныя опасенія, что дѣвочку найдутъ утонувшей гдѣ-нибудь въ оврагѣ, или,-- что было почти такъ же ужасно,-- перепачканною до того, что вода и мыло окажутся безсильными въ борьбѣ съ грязью. Съ удрученнымъ сердцемъ вернулся учитель въ школу. Когда онъ зажегъ лампу и усѣлся у стола, то нашелъ записку, адресованную на его имя. Онъ узналъ почеркъ Млиссъ. Записка была написана на листкѣ, вырванномъ, повидимому, изъ какой-то старой записной книжки, и для предупрежденія вѣроломной попытки открыть ее, запечатанная шестью сломанными облатками. Раскрывъ записку почти съ нѣжностью, учитель прочиталъ слѣдующее:
"Уважаемый сэръ, когда вы прочтете это, я уже убѣгу изъ дому. И никогда не вернусь. Никогда, никогда никогда! Вы можете отдать мои бусы Мери Дженнингсъ, а мою гордость Америки (раскрашенная литографія съ табачной коробки) Салли Фландерсъ. Но не давайте ничего Клити Морферъ. Не смѣйте этого дѣлать. Знаете ли, что я о ней думаю: что она совсѣмъ противная. Вотъ и все, и больше ничего отъ
преданной вамъ
Мелиссы Смитъ".
Учитель сидѣлъ и ломалъ голову надъ этимъ страннымъ посланіемъ, пока мѣсяцъ не выплылъ изъ-за отдаленныхъ горъ и не освѣтилъ тропинки, которая вела къ школѣ и была утоптана маленькими ножками. Затѣмъ, нѣсколько успокоившись, учитель разорвалъ посланіе и разбросалъ клочки.
На слѣдующее утро, съ восходомъ солнца, онъ уже пробирался сквозь лѣсную чащу, спугивая зайцевъ и возбуждая недовольный протестъ со стороны нѣсколькихъ вѣтреныхъ воронъ, которыя очевидно провели здѣсь ночь. Наконецъ онъ прошелъ на то мѣсто, гдѣ уже разъ встрѣтилъ Млиссъ. Тамъ нашелъ онъ опрокинутую ель, но тронъ былъ не занятъ. Подходя къ нему, онъ услышалъ какой-то шорохъ, который могъ быть произведенъ только испуганнымъ звѣркомъ. Раздвинувъ вѣтви, онъ встрѣтилъ взглядъ черныхъ глазъ бѣглянки Млиссъ. Они молча поглядѣли другъ на друга. Млиссъ первая прервала молчаніе.