Костеръ изъ сухихъ еловыхъ вѣтокъ придавалъ нѣкоторую уютность собранію. Мало-по-малу обычное оживленіе вернулось. Завязывались пари касательно исхода событія: трое держали противъ пятерыхъ, что "Салли благополучно перенесетъ передрягу", и даже, что дитя останется въ живыхъ; затѣмъ держали пари касательно пола и цвѣта волосъ ожидаемаго пришельца. Въ разгарѣ самыхъ оживленныхъ споровъ донеслось восклицаніе тѣхъ, которые сидѣли всего ближе къ дверямъ хижины, и весь лагерь умолкъ и сталъ прислушиваться. Ропотъ и стонъ качающихся елей, журчаніе быстрой рѣчки и трескъ горящихъ вѣтокъ вдругъ заглушились рѣзкимъ, жалобнымъ крикомъ... крикомъ, непохожимъ на всѣ другіе звуки, которые доселѣ раздавались въ лагерѣ! Ели стихли, рѣка смолкла, и горящія вѣтви притаились. Казалось, вся природа сдержала свое дыханіе и также прислушивалась.
Лагерь вскочилъ на ноги, какъ одинъ человѣкъ! Послышалось предложеніе сжечь боченокъ пороху, но тутъ же было отвергнуто во вниманіе къ состоянію матери и дѣло ограничилось всего двумя выстрѣлами изъ револьвера: благодаря ли грубой медицинской помощи, или по другимъ какимъ причинамъ, но только ирокезка Салли быстро отходила. Прошелъ часъ, и она уже перешла по той крутой тропинкѣ, которая вела въ звѣздамъ, и навѣки покинула Гремучій-Лагерь съ его стыдомъ и позоромъ. Не думаю, чтобы эта вѣсть особенно разстроила его обитателей, которыхъ теперь занимала участь ребенка.-- Можетъ ли онъ теперь остаться въ живыхъ? спрашивали у Стёмпи. Отвѣтъ быль сомнителенъ. Единственное существо одного пола съ ирокезкой Салли во всемъ поселкѣ -- была ослица. Послѣ нѣкоторыхъ совѣщаній опытъ кормленія былъ произведенъ. Онъ былъ менѣе загадоченъ, чѣмъ вскормленіе Ромула.и Рема и, повидимому, столь же успѣшенъ.
Когда все было приведено въ порядокъ, на что потребовался еще добрый часъ, дверь отворилась и озабоченная толпа гуськомъ потянулась въ хижину. Возлѣ низкой скамьи, на которой обрисовывалась окоченѣвшая фигура матери, прикрытая одѣяломъ, стоялъ столъ изъ еловаго дерева. На немъ стоялъ ящикъ изъ-подъ свѣчей и въ немъ лежалъ, завернутый въ красную фланель, новый пришелецъ въ Гремучій-Лагерь. Возлѣ ящика стояла шляпа. Назначеніе ея вскорѣ объяснилось.-- "Джентельмены,-- такъ распоряжался Стёмпи съ странной примѣсью авторитета и ex officio въ голосѣ,-- покорнѣйше прошу васъ входить въ переднюю дверь, обходить кругомъ стола и выходить черезъ заднюю дверь. Желающіе пожертвовать что-нибудь сироткѣ, найдутъ шляпу, поставленную съ этой цѣлью". Первый вошедшій былъ въ шляпѣ; онъ снялъ ее, однако, когда оглядѣлся и такимъ образомъ безсознательно подалъ примѣръ другимъ. Въ подобной средѣ какъ хорошіе, такъ и дурные поступки заразительны. По мѣрѣ того, какъ процессія проходила, слышались различныя замѣчанія: "такъ вотъ онъ!", "какая крошка", "да онъ не больше пистолета" и проч. Пожертвованія были также характеристичны: серебряная табакерка, дублонъ, револьверъ съ серебряной отдѣлкой, кусокъ самороднаго золота, прелестно вышитый дамскій носовой платокъ (отъ Окгёрста, игрока), брилліантовая булавка, брилліантовый перстень, библія (жертвователь остался неизвѣстенъ), золотая шпора, серебряная чайная ложка (вензель, я долженъ замѣтить съ сожалѣніемъ, не принадлежалъ жертвователю), пара хирургическихъ ножницъ, ланцетъ, билетъ англійскаго банка въ пять фунтовъ стерлинговъ и около двухсотъ долларовъ золотой и серебряной монетой. Во время этой процессіи Стёмпи хранилъ такое же невозмутимое безмолвіе, какъ и покойница, лежавшая у него по лѣвую руку, и такую же серьёзность, какъ и новорожденной, покоившійся по правую руку. Только одно маленькое происшествіе нарушило однообразіе этой любопытной сцены. Въ то время, какъ Кентукъ съ любопытствомъ наклонялся надъ ящикомъ, дитя пошевелилось и судорожно ухватилось за его палецъ, который съ минуту не выпускало. Кентукъ смутился и сконфузился. Нѣчто въ родѣ краски появилось на его огрубѣломъ лицѣ:-- "Ахъ ты пострѣленокъ!" пробормоталъ онъ, высвобождая палецъ съ большей осторожностью и нѣжностью, чѣмъ отъ него можно было ожидать. Онъ съ любопытствомъ оглядѣлъ палецъ, отходя прочь. Осмотръ кончился тѣмъ же восклицаніемъ. Оно, повидимому, ему очень понравилось.-- "Онъ ухватился за мой палецъ,-- замѣтилъ онъ Типтону, поднося ему палецъ къ самому носу,-- ахъ онъ пострѣленокъ!"
Было уже четыре часа утра, когда лагерь, наконецъ, успокоился. На слѣдующій день ирокезку Салли похоронили съ простотой, приличной Гремучему-Лагерю. Послѣ того, какъ тѣло ея предало было землѣ, весь лагерь сошелся на митингъ, чтобы обсудить, какъ поступить съ ея ребенкомъ. Намѣреніе усыновить его было высказано съ энергіей и восторгомъ. Оживленный споръ завязался послѣ того, какимъ образомъ вскормить его. Замѣчательно, что въ этомъ спорѣ не слышалось той изступленной ярости, какою обыкновенно сопровождались споры въ Гремучемъ-Лагерѣ. Тентонъ предложилъ послать ребенка въ Редъ-Логъ -- мѣстность, отстоявшую на сорокъ миль, гдѣ можно было найти женскій уходъ. Но это злополучное предложеніе встрѣтило жестокую и единодушную оппозицію. Было очевидно, что никакой планъ, который бы повлекъ за собой разлуку съ питомцемъ, не будетъ принять.-- "Къ тому же, замѣтилъ Томъ Рейдеръ, молодцы въ Редъ-Догѣ какъ разъ обмѣнятъ намъ ребенка и подсунутъ другого". Недовѣріе къ честности другихъ лагерей царствовало въ Гремучекъ-Лагерѣ, точно такъ, какъ и въ другихъ поселкахъ.
Приглашеніе няньки-женщины въ лагерь было тоже отвергнуто. Заявлялось, что ни одна порядочная женщина не поѣдетъ въ Гремучій-Лагерь, а "другихъ имъ больше не надобно". Нелюбезный намекъ на покойную матъ питомца, же смотря на его кажущуюся жестокость, былъ первымъ проявленіемъ чувства приличія -- первымъ симптомомъ нравственнаго возрожденія лагеря. Стёмпи ничего не говорилъ. Быть можетъ, онъ считалъ неловкимъ вмѣшиваться въ это дѣло. Но когда его мнѣніе было спрошено, онъ твердо заявилъ, что онъ и "Джинни", вышеупомянутое млекопитающее, берутся воспитать дитя. Въ этомъ нланѣ было нѣчто оригинальное, независимое, героическое, что понравилось лагерю. Стёмпи былъ утвержденъ нянькой. За нѣкоторыми вещами для ребенка послано было въ Сакраменто.-- "Помни, замѣтилъ казначей, вкладывая въ руку посланца мѣшочекъ съ золотымъ пескомъ, намъ нужно все лучшее... кружева, филигранная работа, всякія тамъ оторочки, чортъ побери!"
Странно сказать, но дитя процвѣтало. Быть можетъ, живительный горный воздухъ вознаграждалъ за другія матеріальныя лишенія. Природа приняла на свое обширное лоно пріемыша. Въ разрѣженной атмосферѣ горныхъ вершинъ, у подошвы Сіерры; въ томъ воздухѣ, исполненномъ бальзамическаго благоуханія, и возбуждающемъ и подкрѣпляющемъ силы, находилъ онъ необходимую для себя пищу, а не то, бытъ можетъ, тонкая химическія сила претворяла молоко ослицы въ необходимые известь и фосфоръ. Стёмпи вѣрилъ въ послѣднее и въ хорошій уходъ.-- "Я и эта ослица,-- говаривалъ онъ,-- замѣнили ему отца съ матерью! Смотри, не вздумай когда-либо повернуться къ намъ спиной", прибавлялъ онъ, обращаясь въ безпомощному существу, лежащему передъ нимъ.
Когда дитяти исполнился мѣсяцъ отъ рожденія, то необходимость надѣлить его какимъ-нибудь прозвищемъ стала очевидна. Его до сихъ поръ звали безразлично "Козленокъ", "мальчикъ Стёмпи" и даже, по примѣру Кентука, "пострѣленкомъ". Но все это было неудовлетворительно и вскорѣ отвергнуто подъ новымъ вліяніемъ. Игроки и авантюристы вообще суевѣрны, и Окгёрстъ объявилъ однажды, что baby принесъ "удачу" Гремучему-Лагерю. Несомнѣнно, что въ послѣднее время имъ особенно везло. Поэтому выборъ остановился на прозвищѣ "Удача", причемъ для удобства порѣшено предпослать ему имя Томми. И вотъ, назначили день для крестинъ. Что подразумѣвалось подъ этой церемоніей, читатель легко можетъ себѣ представить, такъ какъ вообще уже получилъ понятіе о полномъ безбожіи Гремучаго-Лагеря. Церемоніймейстеромъ назначенъ былъ нѣкій "Бостонъ", извѣстный шутникъ, для котораго настоящій случай былъ истиннымъ праздникомъ. Этотъ остроумный сатирикъ цѣлыхъ два дня употребилъ на то, чтобы сочинить шутку, долженствовавшую служитъ пародіей богослуженія. Хоръ былъ обученъ, какъ слѣдуетъ, и Санди Типтонъ назначенъ былъ въ крестные отцы. Но когда процессія съ музыкой и развернутыми знаменами направилась къ лѣсу и дитя уже положили на столъ, долженствовавшій изображать алтарь, Стёмпи выступилъ впередъ и смѣло указалъ собравшейся толпѣ:-- "Не въ моемъ обычаѣ смущать людское веселье, господа, но мнѣ кажется, что вы затѣяли непутное. Глупо вѣдь шутить шутки надъ младенцемъ, который ничего не понимаетъ. И если это имѣетъ здѣсь право быть ему крестнымъ отцомъ, то кажется мнѣ, что человѣкъ этотъ -- я".
За рѣчью Стёмпи наступило молчаніе. Къ чести всѣхъ юмористовъ замѣчу, что первый, кто призналъ ея справедливость, былъ сатирикъ.-- "Но, продолжалъ Стёмпи поспѣшно, замѣтивъ впечатлѣніе, произведенное его словами,-- мы собрались здѣсь для крестинъ -- и онъ перекрестилъ дитя.-- Я провозглашаю тебя Томасомъ Удачей, на основаніи законовъ Соединенныхъ Штатовъ и штата Калифорніи, и съ помощью Божіей!" Впервые имя Бога призвано было въ Гремучемъ-Лагерѣ не ради богохульства. Обрядъ крещенія оказался, быть можетъ, еще комичнѣе, чѣмъ предполагалъ сатирикъ. Но страннымъ образомъ, никто не нашелъ его смѣшнымъ и никто не засмѣялся. "Томми" былъ окрещенъ также серьёзно, какъ бы это было подъ любой христіанской крышей, и при этомъ кричалъ и былъ успокоиваемъ такимъ же точно правовѣрнымъ способомъ.
И вотъ какимъ образомъ началось нравственное возрожденіе Гремучаго-Лагеря. Едва примѣтная перемѣна совершалась въ поселкѣ. Ххжина, отведенная "Томми Удачѣ" или просто "Удачѣ", какъ его чаще называли, носила слѣды улучшенія. Она содержалась въ безукоризненной чистотѣ и была оштукатурена. Затѣмъ, мало-по-малу въ ней сдѣланъ былъ полъ, потолокъ, и она оклеена была обоями. Колыбель изъ розоваго дерева -- привезенная за восемьдесятъ миль на спинѣ у мула -- по выраженію Стёмпи "убивала всю остальную мебель". Такимъ образомъ усовершенствованіе хижины стало необходимостью. Люди, имѣвшіе привычку частенько заходить къ Стёмпи, чтобы поглядѣть, "какъ поживаетъ Удача", повидимому цѣнили эту перемѣну, и соперничествующее заведеніе "Кабачекь Тутля" поспѣшилъ обзавестись ковромъ и зеркалами. Отраженіе въ нихъ фигуръ обитателей Гремучаго-Лагеря побудило этихъ послѣднихъ больше заботиться о своей наружности. Къ тому же Стёмпи держалъ на почтительномъ разстояніи неряхъ, желавшихъ подержать на рукахъ "Удачу". Это жестоко обижало Кентука, который съ безпечностью широкой натуры привыкъ смотрѣть на платье, въ нѣкоторомъ родѣ, какъ на вторую пещеру, которая, подобно змѣиной, должна была спадать сама собой, когда приходила въ совершенную негодность. Однако такъ сильно было вліяніе нововведеній, что Кентукъ сталъ регулярно появляться въ чистлй рубашкѣ и съ вымытымъ до-чисга лицомъ. Нравственными, какъ и санитарными задачами перестали пренебрегать. Томъ, который, какъ предполагалось, долженъ былъ спать день-деньской, не могъ страдать отъ шума. Гвалтъ и крики, которые заслужили лагерю его прозвище, не допускались на извѣстномъ разстояніи отъ жилища Стёмпи. Люди бесѣдовали шопотомъ, или курили съ индѣйской степенностью. Брань и ругательныя слова, въ силу безмолвнаго договора, изгнаны были изъ этой священной обители. Вокальная музыка не была возбранена, такъ какъ полагали, что она обладаетъ свойствомъ успокоивать и укрощать, и одна пѣсня, которую пѣвалъ "Воинственный Джекъ", англійскій матросъ изъ австралійскихъ колоній ея британскаго величества, очень почиталась, какъ колыбельная пѣсня. То было угрюмое повѣствованіе о подвигахъ "Аретузы", семьдесят-четырехъ-пушечнаго судна, въ уныломъ минорномъ тонѣ, и каждый стихъ оканчивался протяжной замирающей нотой: "На ко-о-о-ра-а-блѣ Арету-у-у-зѣ". Пріятно было видѣть, какъ Джекъ укачивалъ Томми, подражая качкѣ корабля. Эта ли качка, или длиннота пѣсни -- въ ней было девяносто куплетовъ, которые Джекъ обыкновенно добросовѣстно дотягивалъ до конца -- была тому причиной, но только желанное дѣйствіе никогда не заставляло себя ждать. Когда "Удача" засыпалъ, люди растягивались подъ деревьями, въ мягкомъ лѣтнемъ полусвѣтѣ, куря трубки и вслушиваясь въ мелодическіе звуки пѣсни. Смутное сознаніе, что въ этомъ заключается патріархальное счастіе, охватывало лагерь.
Въ длинные лѣтніе дни "Удачу" приносили обыкновенно въ то ущелье, изъ котораго поселенцы Гремучаго-Лагеря добывали свое золото. Тамъ лежалъ онъ обыкновенно на шерстяномъ одѣялѣ, растянутомъ подъ вѣтвями елей, пока люди работали. Позднѣе дѣлаемы были попытки устроить ему бесѣдку изъ цвѣтовъ и благоухающаго кустарника. Обыкновенно тотъ или другой изъ поселенцевъ приносилъ ребенку букетъ изъ жимолости или азалій. Поселенцы внезапно сознали фактъ, что въ тѣхъ мелочахъ, мико которыхъ они до сихъ поръ проходили безъ всякаго таится извѣстная прелесть и извѣстный смыслъ. Кусочекъ пестраго кварца, красивый кремень изъ русла ручья стали казаться прекрасными просвѣтленнымъ очамъ и поэтому ихъ слѣдовало непремѣнно принести "Удачѣ". Удивительно, сколько сокровищъ доставляли лѣсъ и горы, сокровищъ, которыя всѣ предназначались для Томми. Окруженный игрушками, которыми никогда не игрывали другія дѣти, кромѣ развѣ въ сказкахъ, Томми, надо полагать, былъ доволенъ. Онъ несомнѣнно казался счастливымъ, хотя въ его круглыхъ сѣрыхъ глазахъ свѣтилась какая-то дѣтская серьёзность и задумчивость, которая порою хватала Стёмпи за самое сердце. Такъ росло дитя. Природа была его кормилицей и товарищемъ его игръ. Для него пропускала она золотистые лучи сквозь листву древесныхъ вершинъ, и эти лучи падали какъ разъ на его маленькое личико, такъ что онъ могъ ихъ ловить руками. Къ нему подсылала она вѣтерокъ, напоенный ароматами лавроваго дерева и смолы. Ему привѣтливо кивали высокія деревья, его убаюкивало жужжаніе пчелъ и карканье воронъ.