Процессъ Теннесси былъ веденъ настолько правильно, сколько было возможно при судьѣ и присяжныхъ, чувствовавшихъ себя до нѣкоторой степени обязанными загладить приговоромъ предшествовавшія неправильности ареста и обвиненія. Законы Песчаной Косы были непреклонны, но не мстительны. Раздраженіе и личныя чувства, преобладавшія во время травли, отошли на второй планъ; овладѣвъ Теннесси, они были готовы терпѣливо выслушать всякую защиту. Въ ихъ собственныхъ умахъ не было никакого сомнѣнія, но тѣмъ не менѣе они готовы были предоставить подсудимому всевозможныя льготы. Рѣшивъ въ общихъ чертахъ, что ему надлежитъ быть повѣшеннымъ, они окружали его тѣмъ почтеніемъ, которое неотразимо вызывала его безпечная смѣлость. Судья былъ болѣе взволнованъ чѣмъ подсудимый, который несомнѣнно злорадно тѣшился созданной имъ отвѣтственностію.-- "Я умываю руки, сами заварили кашу, сами и расхлебывайте", -- было его отвѣтомъ на всѣ распросы. Судья -- поймавшій его и взявшій въ плѣнъ -- на минуту пожалѣлъ-было, что не застрѣлилъ его на мѣстѣ въ то утро, но затѣмъ тотчасъ же стряхнулъ съ себя эту человѣческую слабость, какъ недостойную юридическаго ума. Тѣмъ не менѣе, когда стукнули въ дверь и сказали, что пришелъ Товарищъ Теннесси сообщить что-то насчетъ подсудимаго, его впустили немедленно. Можетъ быть младшіе изъ присяжныхъ, которымъ процессъ смертельно надоѣлъ, привѣтствовали его какъ спасеніе.
Онъ не являлъ въ себѣ ничего величественнаго. Коротенькій и плотный, съ четыреугольнымъ лицомъ, неестественно краснымъ отъ загара, одѣтый въ широкую, грубую куртку и панталоны, замаранныя красной глиной, онъ показался всѣмъ ужасно смѣшнымъ. Когда онъ остановился и опустилъ къ своимъ ногамъ тяжелый ковровый мѣшокъ, который принесъ съ собой,-- всѣ замѣтили, что матеріалъ, которымъ были заплатаны его панталоны, былъ отмѣченъ таможенными клеймами и, слѣдовательно, первоначально предназначался для менѣе почетной цѣли. Тѣмъ не менѣе онъ имѣлъ сосредоточенный видъ; пожавъ руки всѣмъ бывшимъ въ комнатѣ, онъ вытеръ свое серіозное, взволнованное лицо краснымъ бумажнымъ платкомъ, бывшимъ немного свѣтлѣе лица, положилъ свою сильную руку на столъ, чтобы поддержать себя, и такимъ образомъ обратился къ судьѣ:
-- Я шелъ мимо и думалъ, не мѣшаетъ зайдти и взглянуть, какъ идетъ дѣло насчетъ Теннесси -- моего товарища. Жаркая ночь! Я не запомню такой погоды у насъ на Косѣ.
Онъ помолчалъ съ минуту, но такъ какъ никто больше не вдавался въ метеорологическія разсужденія, онъ снова прибѣгнулъ къ носовому платку и въ теченіи нѣсколькихъ минутъ прилежно натиралъ себѣ лицо.
-- Вы имѣете что нибудь сообщить относительно подсудимаго? спросилъ наконецъ судья.
-- Точно такъ, отвѣчалъ Товарищъ Теннесси со вздохомъ.-- Я пришелъ, какъ товарищъ Теннесси,-- знающій его вотъ уже четыре года, вдоль и поперекъ, на сушѣ и на водѣ, въ счастіи и несчастіи. Мы съ нимъ жили каждый на свой, ладъ, но въ этомъ молодомъ человѣкѣ не было ни одного шага, котораго бы я не зналъ. И если вы мнѣ скажете,-- откровенно, какъ человѣкъ человѣку,-- если вы у меня спросите: знаете ли вы что нибудь о немъ?-- я скажу вамъ, положа руку на сердце, какъ человѣкъ человѣку: что можетъ человѣкъ знать о своемъ товарищѣ?
-- И это все, что вы имѣете сообщить? спросилъ судья нетерпѣливо, чувствуя можетъ быть, что опасная искорка юмора начинала пробѣгать по суду.
-- Именно, продолжалъ товарищъ Теннесси.-- Не мнѣ говорить что нибудь противъ него. А теперь, въ чемъ дѣло? Теннесси нужны были деньги, до зарѣзу нужны, и онъ не хотѣлъ попросить у стараго товарища. Хорошо; что же Теннесси сдѣлалъ? Онъ поймалъ чужаго человѣка и остановилъ его. А вы поймали его и остановили: не все ли равно? И я спрашиваю у васъ, какъ у человѣка умнаго, у всѣхъ джентльменовъ, какъ у людей умныхъ,-- развѣ это не такъ?
-- Подсудимый, прервалъ судья,-- не желаете ли вы что нибудь спросить у этого человѣка?
-- Нѣтъ, нѣтъ! продолжалъ торопливо Товарищъ Теннесси.-- Я играю эту игру одинъ, и дайте мнѣ кончить. Дѣло вотъ въ чемъ; Теннесси сыгралъ скверную штуку съ этимъ проѣзжимъ и со всѣми вами. Теперь дѣло только въ томъ, какъ бы уладить, чтобы никому не было обидно. Вотъ семнадцать сотъ долларовъ золотомъ и часы, -- и пускай все будетъ попрежнему.