Я постараюсь описать все это читателю. Гаю Тевистону было тогда всего пятнадцать лѣтъ. Его широкая открытая грудь, его тонкія, стройныя бедра, прямая спина, доказывали его хорошее происхожденіе. Можетъ быть, онъ былъ немного тяжелъ на подъемъ, но голову держалъ прямо съ гордостью. Глава его блестѣли, но были недобрые. Нижняя часть его лица носила какое-то строгое выраженіе,-- взглядъ былъ какъ у всѣхъ Гевистоновъ,-- строгость эта, можетъ быть, немного увеличивалась уздечкою, которую онъ по свойственной ему причудливости носилъ во рту, чтобы обуздывать частые порывы жестокости. Его платье отлично шло въ его коренастой геркулесовской фигурѣ. Полосатая вязанная фуфайка, узкіе, полосатые штаны; одежда его была усѣяна блестками; хорошенькая шотландская шапочка была надѣта на холовѣ. На ней виднѣлся гербъ Гевистоновъ,-- пѣтухъ, смотрящій на навозную кучу, и девизъ "Devil а better!" Я подумалъ о Гораціѣ на мосту, о Гекторѣ на стѣнахъ родного города. Въ такія минуты у меня всегда привычка думать о чемъ нибудь классическомъ.

Онъ примѣтилъ меня, и его грозный видъ смягчился. Что-то въ родѣ улыбки блеснуло на его суровыхъ чертахъ. Мнѣ казалось, что я вижу теперь Юнгфрау, предварительно полюбовавшись на Монбланъ,-- немного, немного менѣе величественно и страшно. Слегка опираясь рукою на плечо школьнаго учителя, который вздрогнулъ и присѣлъ отъ его прикосновенія, онъ направился ко мнѣ.

Походка его была какая-то особенная. Нельзя было сказать, чтобы онъ дѣлалъ большіе шаги. Точно "качающійся гребень Беллорофона", онъ высоко подымалъ ногу и шелъ съ розвальцемъ. Итакъ, Гай Тевистонъ раскачиваясь направлялся ко мнѣ.

-----

Въ слѣдующій разъ я встрѣтилъ Гая Тевистона зимою 186.-- Онъ вышелъ взъ университета и поступилъ въ 79 "Heavis".-- Видите, я перемѣнилъ сюртукъ на мундиръ,-- сказалъ онъ, пожимая мнѣ крѣпко руку и едва не раздавивъ кость у мизинца.

Я взглянулъ на него съ полнымъ восхищеніемъ. Онъ сталъ еще коренастѣе, угрюмѣе, и во всѣхъ отношеніяхъ члены его увеличились, онъ сдѣлался замѣчательнѣе чѣмъ когда-нибудь. У меня родилось къ этому человѣку такое же чувство, которое существовало у Фаластера къ Фиржило, какое питали въ Архидидаскулу, чувство, которое питалъ Босвелъ къ Жонсону.

-- Пойдемъ въ мою берлогу,-- сказалъ онъ, приподымая меня за поясъ моихъ панталонъ, онъ понесъ меня наверхъ и посадилъ на софу прежде, нежели я успѣлъ извиниться. Я оглядѣлъ комнату. Это была комната холостяка, убранная какъ-то особенно во вкусѣ хозяина. Нѣсколько палашей и бердышей было развѣшано на стѣнѣ, кулеврина, захваченная сэромъ Ральфомъ Тевистономъ стояла въ углу; на другомъ концѣ комната помѣщалась небольшая баттарея. Вокругъ въ безпорядкѣ валялись рапиры, перчатки для боксированія, сѣдла и удочки. Небольшая пачка любовныхъ записокъ лежала на серебряномъ подносѣ. Хозяинъ не былъ ни анахоретомъ, ни еще сэромъ Галагадъ.

Я никакъ не могу опредѣлить, что думалъ Гай о женщинахъ. "Бѣдняжки, дурочки", часто говаривалъ онъ, когда разговоръ касался одной изъ его новыхъ побѣдъ. Затѣмъ онъ проводилъ рукою по своему мраморному лбу; появлялся его всегдашній взглядъ, выражавшій непоколебимую суровость, линіи рта натягивались принимая строгое выраженіе, и онъ вполголоса проговаривалъ: "чортъ возьми"!

-- Поѣдемъ со мною въ Гевистонъ-Гренжъ. Я дамъ тебѣ верховую лошадь,-- сказалъ онъ, свертывая въ трубочку серебряный подсвѣчникъ. Я дамъ тебѣ Клеопатру. Нѣтъ,-- сказалъ онъ въ раздумьѣ;-- я вспомнилъ, что сегодня утромъ приказалъ застрѣлить Клеопатру.

-- Зачѣмъ?-- спросилъ я.