-- Говорите, другъ любезный, говорите.
-- Есть-ли у васъ въ самомъ дѣлѣ жена и дочь?
-- Какъ передъ Богомъ,-- есть.
Оба они умолкли на нѣсколько секундъ, пристально всматриваясь въ огонь камина. Потомъ Плункетъ началъ тихо тереть себѣ колѣни рукою и сказалъ, обдумывая и взвѣшивая каждое слово:
-- Если ужь пошло на откровенность, скажу вамъ, что жена моя не представляетъ ничего особеннаго, такъ-какъ въ ней ощущается нѣкоторое отсутствіе утонченнаго образованія; кромѣ того, она владѣетъ своимъ языкомъ такъ-же ловко, какъ Абнеръ своихъ револьверомъ, съ тою разницею развѣ, что она прибѣгаетъ къ своему оружію изъ принципа, какъ она выражается, и потому она всегда готова напасть на васъ невзначай. Это происходитъ отъ вліянія развращенности нравовъ на востокѣ, товарищъ; ее губятъ развращенные нравы Нью-Йорка и Бостона.
-- Но ваша дочь, что вы скажете объ ней? спросилъ Іоркъ.
Тутъ старикъ заслонилъ свое лицо руками и поникнулъ надъ столомъ головою.
-- Не говорите ни слова объ ней, товарищъ, не спрашивайте лучше объ ней, проговорилъ Плункетъ, все еще закрывая свои глаза одною рукою, тогда какъ другою онъ тщетно шарилъ въ карманѣ, ища свой носовой платокъ. Черезъ нѣсколько минутъ, онъ нѣсколько овладѣлъ собою и сказалъ:
-- Она красавица, Іоркъ, голубчикъ, хотя я, ея отецъ, говорю это; и вы увидите ее, непремѣнно увидите. Теперь мои дѣла уже почти всѣ устроены. Черезъ нѣсколько дней я окончу новый проектъ о способѣ возстановленія рудъ; у меня есть уже нѣсколько предложеній отъ здѣшнихъ плавильныхъ компаній.
Тутъ Плункетъ вынулъ изъ кармана пачку бумагъ, которыя упали на полъ.