Но до сихъ поръ онъ еще не обращалъ вниманія на ея голосъ, музыкальный, съ его южной интонаціей, и теперь когда онъ долеталъ до него изъ саду -- онъ поразилъ его впервые своей прелестью. Да, несомнѣнно, она была очень счастлива или очень легкомысленна. Она бѣгала взапуски съ Милли и скоро послышался топотъ легкихъ ножекъ и шелестъ платьевъ на верандѣ и ея усталый, запыхавшійся, прерывистый, но счастливый смѣхъ.
Конечно, она была ребенокъ, а если такъ, то какъ же онъ былъ къ ней несправедливъ! Что если все то, что онъ принялъ за сознательную хитрость, было лишь невинными мечтаніями романической дѣвушки! Вмѣсто того, чтобы разсуждать съ нею, вразумить ее, онъ укрѣпилъ въ ней ея иллюзіи! Онъ отнесся въ ней какъ въ дочери авантюристки, уже въ крови своей таившей заразу материнской развращенности, а не какъ въ своей питомицѣ, трогательной въ своемъ невѣденіи и даже, быть можетъ, въ своемъ дѣтскомъ тщеславіи. Онъ вспыхнулъ отъ стыда и отошелъ отъ окошка,-- точно воздухъ, доносившійся изъ сада, вдругъ пахнулъ на него укоризненно.
Но что же, однако, было ему дѣлать? Не могъ же онъ ей сказать правду? И какъ сказать, въ какихъ выраженіяхъ? Да и по какому праву: какъ опекунъ, который никогда не заботился о ней и не опекалъ ее? или какъ знакомый, всего лишь часъ тому назадъ впервые въ жизни увидѣвшій ее? Кто въ правѣ былъ бы это сдѣлать? Влюбленный... въ устахъ котораго такое извѣщеніе показалось бы лишь нѣмымъ воззваніемъ къ ея благодарности или страху, и котораго всякая порядочная дѣвушка послѣ того отвергла бы? Нѣтъ. Мужъ? Да! Онъ вспомнилъ вдругъ и весь встрепенулся, о томъ что ему говорилъ Пендльтонъ. Великій Боже! неужели у Пендльтона была эта мысль на умѣ? И однако... вѣдь это единственный выходъ изъ затрудненія.
Стукъ въ дверь -- и къ нему вошелъ м-ръ Вудсъ. Онъ объявилъ, что чемоданъ м-ра Гетвея пріѣхалъ, и что м-съ Вудсъ поручаетъ ему сказать, что въ виду того, что время, которое м-ру Гетвею придется провести въ обществѣ его питомицы, такъ коротко, то м-съ Вудсъ уступаетъ свое право посадить его около себя за обѣдомъ -- Эрбѣ. Поль поблагодарилъ, улыбаясь про себя. Что, еслибы онъ сдѣлалъ ей свое драматическое сообщеніе между супомъ и рыбой? Да, при усиливавшемся въ немъ постоянно убѣжденіи въ независимомъ нравѣ дѣвушки, онъ былъ увѣренъ, что она отнесется къ его грубости съ непобѣдимой гордостью и самообладаніемъ.
Онъ сталъ медленно одѣваться, порою какъ бы забываясь въ состояніи какой-то новой и пріятной апатіи, какую онъ приписывалъ сильному и опьяняющему запаху, жасмина и розъ.
Теперь онъ не столько думалъ объ Эрбѣ, сколько мысленно видѣлъ ее. Когда онъ перешелъ въ уборную, то въ зеркалѣ ему представилось не его лицо, а ея. Вздрогнувъ, точно онъ услышалъ ея голосъ, онъ нашелъ на уборномъ столѣ небольшую вазу съ цвѣткомъ, предназначеннымъ ему въ петлицу фрака, съ надписью на пришпиленномъ билетикѣ, сдѣланной карандашомъ и несформировавшимся дѣвическимъ почеркомъ: "Отъ Эрбы въ благодарность за то, что остались". Должно быть, это поставилъ здѣсь слуга въ то время, какъ онъ предавался размышленіямъ у окошка.
Съ десятокъ людей уже собралось въ гостиной, когда вошелъ Поль. М-ръ Вудсъ пригласилъ нѣкоторыхъ изъ сосѣдей, въ томъ числѣ судью Бекера съ женой и дона Цезаря Бріонесъ съ сосѣдняго мѣстечка Лось Пахаросъ и его сестру донну Анну. Милля и Эрба еще не появлялись. Донъ Цезарь, молодой человѣкъ, сложенный какъ тореадоръ, съ круглымъ, матово-блѣднымъ лицомъ и черными глазами, повидимому, замѣчалъ ихъ отсутствіе и не спускалъ глазъ съ двери, въ то время какъ Поль вступилъ въ бесѣду съ донной Анной, если только слово "бесѣда" можно примѣнить къ отчаянному кокетничанью, на какое ухитрилась свернуть эта добродушная молодая особа съ первыхъ же двухъ словъ и съ первымъ взмахомъ опахала. Но вотъ впорхнула Милли -- въ видѣ нѣжнаго облака бѣлаго тюля, а минуту спустя, при всеобщемъ молчаливомъ ожиданіи, вошла высокая, граціозная особа, которую Поль въ первую минуту совсѣмъ было не узналъ.
По общераспространенному между мужчинами самомнѣнію, они воображаютъ, что стоятъ выше женскихъ нарядовъ, и что хорошенькая дѣвушка одинаково хороша въ простомъ, какъ и въ нарядномъ платьѣ. Между тѣмъ каждый изъ находившихся здѣсь мужчинъ долженъ былъ сознаться, что Эрба въ ея нынѣшнемъ туалетѣ была не только красивѣе, но и проявила новую и болѣе изящную сторону своей красоты. Въ черномъ гренадиновомъ платьѣ, отдѣланномъ jais, ея нѣжная, атласная кожа не только казалась бѣлѣе, но и вся фигура выше, стройнѣе, съ отпечаткомъ хорошаго воспитанія и культуры. На ней не было никакихъ драгоцѣнныхъ уборовъ, за исключеніемъ ожерелья изъ жемчуга, такого узкаго, что годилось бы для ребенка, и такъ плотно охватывавшаго ея горло, что его почти нельзя было отличить отъ шеи. Поль не зналъ, что это ожерелье подарено было матерью дочери за нѣсколько недѣль передъ тѣмъ, какъ она съ ней простилась на-вѣки. Нѣсколько бѣлыхъ цвѣтковъ, такихъ же точно, какъ тотъ, что былъ воткнутъ въ петлицу его фрака, украшали лифъ.
Глаза ихъ встрѣтились на минуту, и восхищеніе, выразившееся вовзглядѣ Поля, отразилось въ ея взглядѣ наивнымъ сознаніемъ своего женскаго торжества. Но она тотчасъ же занялась другими гостями и въ особенности дономъ Цезаремъ, явно ухаживавшимъ за нею.
-- Вашему брату, кажется, очень нравится миссъ Эрба? спросилъ Поль.