-- Ага! вы вздрогнули, вы поблѣднѣли, вы сверкаете глазами, сеньора, но вы думаете, что вы меня обманывали всѣ эти годы. Да, вы думаете, что я не разглядѣлъ вашей игры въ Розаріо; да и тогда еще, когда эта глупая muchacha Кастро впервые заронила вамъ эту мысль въ голову. Кто добылъ вамъ факты, которыхъ вамъ было нужно? Я, св. Дѣва! и какіе факты! А вѣдь я знаю родословную Аргвелло какъ свои пять пальцевъ, и знаю, что такъ же невозможно вамъ быть ихъ дочерью, какъ... какъ, скажемъ что еще? дайте подумать... какъ женой этого барона, котораго вы обманываете, какъ и всѣхъ другихъ. Ахъ, да! вы високо летаете, миссъ... миссъ... Dona Falana, но гдѣ-то сядете...
Почему она ничего не говоритъ? Что она дѣлаетъ? Еслибы она вымолвила хоть одно слово протеста или гнѣва, Поль полетѣлъ бы къ ней на помощь.
Не можетъ быть, чтобы она молчала отъ испуга: балконъ былъ великъ, она легко могла пройти на его конецъ и даже увидѣть его открытое окно.
-- А почему я это сдѣлалъ? потому что я васъ любилъ, сеньора, и вы это знали! Ахъ! можете теперь отворачиваться отъ меня; можете притворяться, что меня не понимаете, какъ сейчасъ это сдѣлали; можете прикидываться, что я простой знакомый и ничего больше... Но вѣдь это не всегда такъ было! Нѣтъ, вы, вы сами привели меня сюда; ваши глаза заманивали меня и убѣждали согласиться на просьбу полковника сопровождать васъ съ сестрой. Боже! я былъ слабъ тогда! Вы улыбаетесь, сеньора, вы думаете, что вамъ удалось... вамъ и вашему напыщенному полковнику, и вашему ловкому губернатору! Вы думаете, что вы скомпрометтировали меня и обошли меня -- вы ошибаетесь! Выдумаете, что я не посмѣю заговорить съ этой куклой, барономъ, и что у меня нѣтъ доказательствъ. Вы ошибаетесь!
-- Да еслибы у васъ и были какія-то доказательства, то мнѣ-то какое дѣло?-- неожиданно выговорила Эрба голосомъ до того чуждымъ волненія или страсти, что Поль замѣтилъ въ немъ одну только усталость.-- Предположимъ, что вы докажете, что я не Аргвелло? Что жъ дальше? Вамъ придется еще доказывать, что родство съ вашей расой можетъ принести кому-нибудь что-либо, кромѣ позора.
-- Ага! вы вызываете меня, милая! Caramba! Ну, такъ слушайте! вы не знаете всего! Когда вы думали, что я помогалъ вамъ только сфабриковать ваши притязанія на имя де-Аргвелло, я открылъ, кто вы такая на самомъ дѣлѣ! Ага! это было не такъ трудно открыть, какъ вы надѣялись, сеньора. Не всѣ мы были дураками и невѣждами въ ранніе дни заселенія Калифорніи, хотя и сторонились отъ вашихъ вульгарныхъ соотечественниковъ. Вашъ наемный бульдогъ, вашъ уважаемый опекунъ, эта каналья espadachin первый навелъ на слѣдъ тайны своими дуэлями и скандалами! Одна изъ моихъ рабынь была служанкой въ монастырѣ, когда вы были ребенкомъ и узнали женщину, которая помѣстила васъ туда и навѣщала васъ какъ знакомая. Она слышала, что мать-игуменья говорила, что это ваша мать, и видѣла ожерелье, подаренное вамъ. Ахъ! вы начинаете вѣрить! Когда я связалъ эти концы, я нашелъ, что Пепита не могла узнать въ васъ того ребенка, котораго она видѣла. Но вы, сеньора, вы сами доставили доказательство, котораго недоставало. Да! вы доставили его тѣмъ ожерельемъ, которое было на васъ надѣто въ тотъ вечеръ въ Разаріо, когда вы захотѣли почтить этого молодого Гетвея -- опекуна, всегда отвертывавшагося отъ васъ! Ага! вы теперь, быть можетъ, начинаете подозрѣвать, почему онъ это дѣлалъ? На васъ было надѣто ожерелье вашей матери, и вы сами это сказали! Въ ту ночь я послалъ Пепиту убѣдиться, то ли это самое ожерелье; она подглядывала изъ окна, которое вы ходитъ въ садъ, а позднѣе пробралась въ вашу комнату, когда вы уже переодѣлись, и видѣла ожерелье... и готова присягнуть,-- слышите ли, присягнуть,-- что это то самое, какое было подарено вамъ, когда вы были ребенкомъ, въ монастырѣ, женщиной, которая была вамъ матерью! А кто эта женщина... кто мать Аргвелло де-ла Эрба Буэна? кто эта благородная дама?..
-- Извините меня, но, кажется, вы не замѣчаете, что позволяете себѣ кричать въ гостиной лэди, и что хотя вы говорите на языкѣ, котораго здѣсь никто не понимаетъ, но вы производите шумъ въ гостинницѣ.
И Поль, спокойный и блѣдный, появился, озаренный луннымъ свѣтомъ, на балконѣ у окна. Въ то время, какъ Эрба, вздрогнувъ, поспѣшно вернулась въ комнату, Цезарь подошелъ къ окну съ сердитымъ и подозрительнымъ лицомъ. Онъ протянулъ руку, собираясь закрыть окно и задвинуть задвижку подъ носомъ у незваннаго гостя, но въ одинъ мигъ былъ схваченъ Полемъ и вытащенъ на балконъ. Прежде чѣмъ онъ успѣлъ крикнуть, Гетвей одной рукой крѣпко сжалъ ему горло и, напрягая всѣ усилія, потащилъ его вдоль стѣны и вмѣстѣ съ нимъ перекинулся въ окно своей комнаты. При этомъ, къ величайшему своему успокоенію, онъ услышалъ, какъ окно гостиной захлопнулось и щелкнула его задвижка. Спокойный, сдержанный и торжествующій онъ подняла на ноги.
-- Мнѣ очень жаль,-- сказалъ онъ хладнокровно, отряхивая пыль съ платья,-- что я вынужденъ былъ грубо прекратить сцену вашихъ препирательствъ, но вы сами согласитесь, что намъ гораздо свободнѣе здѣсь, и что споръ нашъ у меня въ комнатѣ возбудитъ гораздо меньше толковъ.
-- Убійца!-- проговорилъ донъ Цезарь прерывистымъ голосомъ, приподнимаясь съ полу.