Наступила мертвая тишина. Даже дождь пересталъ барабанить въ крышу. Впервые Лѣвая Сторона проявилъ нѣкоторое смущеніе.
-- Погода насъ точно дразнитъ,-- сказалъ онъ, высовываясь изъ двери и какъ бы съ глубокимъ вниманіемъ осматривая небо:-- обойдемте-ка, братцы, пріискъ, чтобы видѣть, не позабыли ли мы чего-нибудь. Мы, конечно, вернемся сюда,-- прибавилъ онъ поспѣшно, не глядя на Старика,-- прежде нежели совсѣмъ уйти.
Всѣ остальные принялись искать шляпы, но такъ разсѣянно и невнимательно, что не съ разу замѣтили, что шляпа Судьи уже у него на головѣ. Это возбудило смѣхъ, равно какъ и неуклюжая походка Союзной Мельницы, который споткнулся о боченокъ изъ-подъ свинины и, чтобы скрыть свое смущеніе, поплелся за Правой Стороной, преувеличенно хромая. Судья сталъ что-то насвистывать. Лѣвая Сторона, желая покуражиться передъ уходомъ, остановился на порогѣ и сказалъ какъ бы конфиденціально своимъ товарищамъ:
-- Чортъ меня побери, если Старикъ не выросъ на два вершка съ тѣхъ поръ, какъ сталъ собственникомъ,-- покровительственно засмѣялся и исчезъ.
Если новый собственникъ и выросъ, то не перемѣнилъ своей позы. Онъ оставался неподвижнымъ до тѣхъ поръ, пока послѣдняя фигура не скрылась за рощей, скрывавшей большую дорогу. Послѣ того онъ медленно подошелъ къ камину и затопталъ ногой тлѣющіе уголья. Что-то капнуло въ горячую золу и затрещало. Очевидно дождь еще не пересталъ!
Краска снова сбѣгала съ его лица и остались только два красныхъ пятнышка на скулахъ, отъ чего глаза казались блестящѣе. Онъ оглядѣлъ избу. Она была какъ и всегда и вмѣстѣ съ тѣмъ въ ней было что-то необычное. Быть можетъ, она даже и казалась необычной отъ того, что все еще въ ней оставалось попрежнему, а потому не гармонировало съ новой атмосферой, воцарившейся въ ней, не гармонировало съ отголосками ихъ послѣдняго свиданія и непріятно подчеркивало происшедшую перемѣну. Въ ней все еще стояли четыре кровати его товарищей и каждая еще носила отпечатокъ личности своего бывшаго владѣльца съ безмолвнымъ постоянствомъ, отъ котораго ихъ измѣна казалась еще ужаснѣе. Въ потухшей золѣ изъ трубки Судьи, разсыпанной на его изголовья, все еще какъ бы хранился ея прежній огонь. Изсѣченные и изрѣзанные углы кровати Лѣвой Стороны гласили о протекшихъ въ сладкой лѣни дняхъ; а дырки, пробитыя пулями вокругъ вѣнца одного изъ стропилъ, повѣствовали объ искусствѣ и любимомъ времяпрепровожденіи Правой Стороны. Гравюры, съ изображеніемъ женскихъ головъ, висѣвшія надъ каждой кроватью, напоминали объ ихъ прошедшихъ привязанностяхъ и всѣ служили нѣмымъ протестомъ противъ происшедшей перемѣны.
Онъ припомнилъ, какъ, оставшись сиротой, безъ отца и матери, и еще не выйдя изъ отроческихъ лѣтъ, онъ присоединился къ ихъ бродяжнической, кочующей жизни и сталъ однимъ изъ членовъ этой цыганской семьи; какъ въ его дѣтской фантазіи она стала на мѣсто родныхъ и близкихъ; какъ затѣмъ изъ ихъ баловня и "protégé", онъ постепенно и безсознательно выросъ въ человѣка, и принялъ на свои юношескія плечи все бремя и всю отвѣтственность этой жизни, которая сначала поразила его только своей поэтической стороной. Онъ искренно и всей душой увѣровалъ, что онъ -- неофитъ въ ихъ прелестномъ и лѣнивомъ вѣроисповѣданіи и они поощряли его въ этихъ мысляхъ; а теперь ихъ отреченіе отъ этой религіи могло послужить только извиненіемъ и для его отреченія. Но онъ слишкомъ сжился съ поэзіей, которая цѣлыхъ два года окутывала для него матеріальныя и даже подчасъ низкія подробности ихъ существованія, чтобы легко разстаться съ ней. Урокъ, данный этими нечаянными моралистами, пропалъ даромъ, какъ всѣ подобные уроки. Ихъ суровость раздражаетъ, а не покоряетъ. Негодованіе, возбужденное чувствомъ обиды, горѣло на его щекахъ и въ глазахъ. Отъ того, что оно въ немъ пробудилось не сразу и онъ былъ сначала какъ бы парализированъ стыдомъ и гордостью -- теперь оно забушевало только сильнѣе.
Я надѣюсь, что не поврежу моему герою во мнѣніи читателей, если, по обязанности хроникера, отмѣчу, что второй твердой мыслью этого кроткаго поэта было сжечь избу со всѣмъ, что въ ней находилось. Это смѣнилось не менѣе кроткимъ желаніемъ дождаться возвращенія партіи, вызвать на дуэль Правую Сторону, на смертную дуэль, и, быть можетъ, стать ея жертвой, и поразить противника словами, сказанными "in extremis": "кажется, что намъ двоимъ тѣсно на свѣтѣ; какъ бы то ни было, теперь дѣло улажено. Прощайте!"
Но смутно припоминая, что нѣчто въ этомъ родѣ было въ послѣднемъ прочитанномъ ими вмѣстѣ романѣ, и опасаясь, что его противникъ узнаетъ эту цитату, или, хуже того, самъ къ ней прибѣгнетъ, онъ отбросилъ и эту идею. Кромѣ того, случай для апоѳеоза самопожертвованія уже былъ упущенъ. Теперь оставалось только отказаться отъ пріиска и избы, которыми его хотѣли подкупить, и письмомъ конечно, такъ какъ ему не слѣдуетъ дожидаться ихъ возвращенія. Онъ оторвалъ листокъ отъ грязнаго дневника, давно заброшеннаго, и попробовалъ писать. Листокъ за листкомъ разрывался, пока его бѣшенство не улеглось. Но слова: "М-ръ Джонъ Фордъ проситъ своихъ компаньоновъ извинить его за отказъ принять отъ нихъ въ подарокъ домъ съ мебелью",-- показались ему слишкомъ неподходящими въ боченку изъ-подъ свинины, на которомъ онъ написалъ ихъ. Болѣе краснорѣчиво выраженный отказъ отъ ихъ подарка показался нелѣпымъ и глупымъ, благодаря каррикатурѣ, нарисованной Союзной Мельницей какъ разъ на оборотѣ того листа, на которомъ онъ писалъ, а спокойное изложеніе мыслей и чувствъ, оказалось немыслимымъ при взглядѣ на припѣвъ народной пѣсенки, подписанной подъ каррикатурой и гласившей:-- О! развѣ ты не радъ, что выбрался изъ пустыни.-- Зачеркнуть эти слова нельзя было, а они казались ироническимъ посткриптумомъ въ его настоящему объясненію. Онъ отбросилъ перо и швырнулъ въ потухшую золу очага листокъ, напоминавшій о прошлыхъ шалостяхъ.
Какъ все было спокойно вокругъ! Вмѣстѣ съ дождемъ прекратился и вѣтеръ и въ открытую дверь не доносилось ни малѣйшаго дуновенія вѣтерка. Онъ вышелъ на порогъ и сталъ глядѣть въ пространство. Въ то время, какъ онъ такъ стоялъ, до него донесся какой-то отдаленный и едва слышный гулъ, быть можетъ, отголосокъ взрыва въ дальнихъ горахъ, послѣ котораго окружающая тишина стала ощутительнѣе и тоскливѣе. Когда онъ вернулся въ ивбу, въ ней какъ будто произошла какая-то перемѣна. Она показалась ему ветхой и полуразрушившейся. Какъ будто цѣлые годы одиночества и тоски пронеслись надъ ней. Отъ ея стѣнъ и стропилъ вѣяло сыростью могилы. Его расходившейся фантазіи представилось, что та немногая утварь и кое какое платье, какія въ ней еще оставались, распадаются въ прахъ. Хламъ, наваленный на одной изъ постелей, принялъ въ его глазахъ безобразное сходство съ высохшей муміей. Такою могла показаться избушка какому-нибудь захожему человѣку, по прошествіи нѣсколькихъ лѣтъ! Но его и теперь охватилъ страхъ одиночества въ этой пустынѣ, страхъ грядущаго ряда дней, когда монотонные лучи солнца будутъ озарять эти голыя стѣны, а долгіе, долгіе дни съ вѣчно голубымъ и безоблачнымъ небомъ, раскинутымъ надъ головой, лѣтніе, скучные, томительные дни будутъ неизмѣнно чередоваться одинъ за другимъ. Онъ поспѣшно собралъ немногія вещи, принадлежавшія лично ему, а не артели, случайно или отъ того, что послѣдней онѣ не были нужны, а потому и были предоставлены въ его полное распоряженіе. О минуту онъ колебался: брать ли ему свое ружье; но щекотливое чувство оскорбленной гордости заставило его отвернуться и оставить стараго друга, который такъ часто во время безденежья доставлялъ обѣдъ или завтракъ маленькой компаніи. Истина обязываетъ меня сказать, что экипировка его была не сложна и особенно практична. Скудный багажъ былъ слишкомъ легокъ даже для его юныхъ плечъ, но мнѣ кажется, что онъ гораздо болѣе заботился о томъ, чтобы уйти отъ прошлаго, нежели обеспечить будущее.