Мистеръ Боуэрсъ встрепенулся.
-- Не мудрено что и куплю, Бобъ!-- сказалъ онъ улыбаясь и подбирая возжи.-- Во всякомъ случаѣ сегодня вечеркомъ еще разъ заѣду къ твоей матери. А ты между тѣмъ похлопочи, чтобы никто не перебивалъ у меня покупку.
Проводивъ гостя, юный дипломатъ постоялъ босикомъ на пыльной дорогѣ, потомъ немножко попрыгалъ на одной ногѣ. Въ умѣ его проносились воспоминанія о многихъ претерпѣваемыхъ имъ дома обидахъ и напраслинахъ: сознаніе собственнаго достоинства вызвало на его уста горделивую усмѣшку, отъ которой короткая губка его вздернулась вверхъ, на щекѣ обозначилась ямка, и онъ произнесъ съ разстановкой:
-- Хотѣлъ-бы я знать, что бы сталось съ этимъ несчастнымъ семействомъ, кабы не я!
ГЛАВА V.
Надо полагать, что редакторъ и мистеръ Гэмлинъ довольно строго придерживались уговора не затрогивать личности поэтессы, судя по тому, что въ теченіе трехъ послѣдующихъ мѣсяцевъ ни тотъ, ни другой почти никогда не говорили о ней. Однако за это время Бѣлая Фіалка прислала еще два стихотворенія, и каждый разъ мистеръ Гэмлинъ настаивалъ на томъ, чтобы уплачивать ей такой же высокій гонораръ, какъ въ началѣ. Редакторъ тщетно доказывалъ ему, что такая щедрость можетъ составить опасный прецедентъ. Мистеръ Гэмлинъ говорилъ, что готовъ самъ пойти къ издателю съ объясненіями и увѣренъ, что издатель охотно приметъ на себя отвѣтственность за его щедроты.
-- А я беру на себя весь рискъ,-- прибавлялъ Джекъ солидно: -- что же касается до тебя, то тебѣ отъ этого только прямая выгода, потому что ты за свои деньги кажется получаешь всякое удовольствіе.
И это было вполнѣ справедливо, если судить по тому, что журналъ пріобрѣлъ вдругъ необыкновенную популярноетъ. Третье стихотвореніе поэтессы, нимало не теряя оригинальности и колорита, оказалось неожиданнымъ порывомъ общечеловѣческой страсти: то была пѣснь любви, настолько сильная, что тронула сердце даже такихъ читателей, которымъ была недоступна тонкая грація ея первыхъ произведеній.
Этотъ крикъ безнадежной страсти, раздавшійся изъ какого-то далекаго и очаровательнаго уединенія, пробралъ и такихъ людей, которые до тѣхъ поръ сроду не читали стиховъ, но тотчасъ съумѣли перевести это стихотвореніе на свой собственный несовершенный языкъ, провѣрить его собственнымъ, еще болѣе несовершеннымъ опытомъ, и были несказанно тронуты тѣмъ обстоятельствомъ, что и имъ понятна эта пѣвучая прелесть: ее подхватила и повторяла на тысячу ладовъ та лихорадочная, стремительная, удалая жизнь, которая на ту пору охватила Калифорнію. Такой небывалый успѣхъ изумилъ и даже немного испугалъ редактора. Подобно многимъ утонченно развитымъ людямъ, онъ побаивался слишкомъ большой популярности; какъ всѣ люди, одаренные личнымъ вкусомъ, онъ не довѣрялъ вкусу большинства. И вотъ, когда его сотрудница рѣшительно вошла въ моду, онъ невольно усомнился въ ея талантѣ и сталъ критически относиться къ ея произведеніямъ. Ему показалось, что въ ея внезапномъ порывѣ чувствуется какая-то излишняя напряженность, надорванность: какъ будто муза, въ безпорядочномъ изліяніи своей страсти, потревожила классическія складки своей одежды. Онъ даже заговорилъ объ этомъ съ Гэмлиномъ, осторожно коснувшись запрещеннаго вопроса.
-- Скажи мнѣ, Джекъ, ты не замѣтилъ ничего похожаго на это въ той... женщинѣ... ну, словомъ въ тотъ разъ, какъ ты побывалъ у Зеленыхъ Ключей?